Книга Лагерь, который убивает, страница 100 – Валерий Шарапов

— Моя вина, но не только. — И, улыбнувшись, кивнул в сторону Оли, — Гладкова может пояснить, если интересно. Еще вопросы?

Введенская по-школьному подняла руку:

— Можно я?

Сорокин кивнул, она спросила:

— А совесть?

— Ну вы бы помолчали, а? — призвал Паша с задушевным укором. — Пролезли червем… и как, главное?

— Вы же сами меня приняли на работу.

— Теряю бдительность. А Валентина откуда?

— Так это в самом деле была Белых, — в сторону отметил Сорокин.

Катерина пренебрежительно объяснила:

— Просто пришла, предложила денег, водки и поработать за меня — вы бы отказались?

Паша задумался, потер подбородок, но признал честно:

— Пожалуй, нет. Как пришла?

Ольга нетерпеливо объяснила:

— Да через калитку, в тихоновском заборе. Начлаг, ха!

Было видно, что Серебровский вскипел, но сдержался на этот раз, промолчал.

Главврач Шор спросила:

— Главный вопрос: ради чего это все?

Снова завозились на полу. Знаменский, тяжело постанывая, раскачивался туда-сюда, с боку на бок. И наконец умудрился перевернуться, теперь, ошалевший, осматривал всех стеклянными глазами. Ольга, которая до того лишь брезгливо подбирала подолы, как-то по-иному на него взглянула, пристально. Потом, невнятно извинившись, поднялась и вышла из медпункта. Было слышно, как она стучит тапками в сторону лестницы.

Серебровский, дернув ртом, весело предложил:

— А вот его спросите. С него началось, я всего лишь…

Шор перебила:

— Ты изыскал средства для его цели.

— У меня не было выбора.

— Мог отказаться.

Тут Серебровский, которого давно распирало, рассмеялся. То есть не от истерики, а от сердца, чуть не подвизгивая, по-мальчишески:

— Отказаться?! От лаборатории, от материала?! Ну вы… идеалистка! — Он угомонился, утирая выступившие слезы, продолжил: — Маргарита Вильгельмовна, я ученый. Я на этой базе на госпремию, а то на две наработал. Успокоительные, гиперстимуляторы — коры и подкорки для мозговой деятельности и костного мозга для кроветворения…

Маргарита прервала:

— Ты больной?

Серебровский, посерьезнев, рявкнул:

— Я для людей стараюсь! Только представьте — излечение деменции! Спасение умирающих от болезней крови!

— Это отвратительно! — припечатала Маргарита. — Ты же знаешь, куда ведет дорожка благих намерений! Нельзя нарабатывать имя и славу на чужой беде.

Колька отверз уста, было видно, как ворочается во рту обложенный белым язык. С сухих губ слетело наконец:

— С-сука!

Маргарита Вильгельмовна похвалила:

— Очень точный диагноз. Молодец, Николай. Я бы предложила тебе воды, но опасаюсь тут что-либо трогать.

Сорокин, помолчав, признал:

— Я недопонимаю, зачем гражданину Знаменскому устраивать вам… хм, вот это все.

— Я все сказал. — И Серебровский сжал губы.

Простучали тапки по коридору, снова возникла в двери Ольга, передала Сорокину деревянную рамку:

— А вот, Николай Николаевич. А я все думала, где такие буркалы видела.

— Во девка, — пробормотал Серебровский, забыв, что уже «все сказал».

Сорокин глянул на фото, передал Шор, спросил:

— Она в гробу?

Главврач глянула мельком, побледнев, скрипнула зубами:

— Сколько лет?

С пола подали хриплый голос:

— Восемнадцать. — Подполковник медленно, со скрипом и скрежетом, но верно восставал из праха.

Серебровский хлопнул по столу:

— Стоп. В этой глупой пьеске виноват не я. Папаша приволок в тайгу избалованную, испорченную девицу, никто не собирался потакать ее пошлым капризам…

— Заткните его, — проскрежетал Знаменский, шаря руками по полу.

— Да уж извините, народ интересуется, — холодно заметил Паша. — Папу жалея, я сказал: мол, последствия укуса клеща. На самом же деле сама ворвалась в лабораторию, грозила и шантажировала, была послана подальше. А потом цоп пузырек — «умираю на твоих глазах» — и хлопнула. А это лаборатория! Опасные вещества, понимать надо! И готово дело. Стойкая постгипоксическая энцефалопатия с картиной декортикации.

— Что было в пузырьке? — хмуро спросила Шор.

Паша, попросив разрешения, открыл сейф, достал склянку из темного стекла:

— Прошу.

— Что это?

— Рабочее название. — Серебровский произнес некое словосочетание, звучащее дико и уродливо.

— Твоя работа, — утвердительно произнесла Маргарита Вильгельмовна.

— Нет. Токсин. Подарок. Прощальный.

— Почему прощальный? — спросил Сорокин, уже утомленно.

— Даритель умер.

— Твоя работа, — повторила Шор.

Углы рта вновь поползли вверх:

— Ну… он просто перестал дышать.

За воротами послышался сигнал, потом другой, потом начали клаксонить без перерыва.

— Вот и сказочке конец, — констатировал капитан, поднимаясь, — что ж вы, товарищи? Разбираться с вами будут не здесь.