Онлайн книга «Лагерь, который убивает»
|
Серебровский задохнулся, побелел: — Откуда?! Он подскочил к столу, где лежали папки, обреченные на аутодафе, распотрошил… так и есть: сверху уложены для виду его записи, а так набито все старыми бумажками — какие-то докладные, акты, протоколы, «слушали-постановили». От бешеной, невероятной ненависти заломило затылок, он сделал шаг, протягивая трясущуюся руку: — Отдай. Немедленно. Та покачала головой: — Не-а. — И спрятала папку за спину. — А так? — Серебровский навел дуло «ТТ» на лежащего Кольку, было видно, как палец его, до синевы белый, медленно усиливает давление на спусковой крючок. Но Ольга, хоть и куснула губу, вздернула подбородок: — Да пожалуйста. Мы разбежались. — Что?! — переспросил он. «Разбежались» — что это, не понял сразу. Слово было настолько детским! «Быть не может. Опять. Снова зло в юбке собирается разрушить все труды. Этого нельзя, нельзя допустить…» Искаженное лицо Паши дрогнуло, снова приобрело мягкое выражение, углы губ приподнялись, голос зазвучал, как всегда, ласково-успокаивающе: — Разбежались? Так это же совсем другое дело, — он поднялся, привычным жестом сдернул, разорвав, перчатку, — слов нет как великолепно. Значит, у меня есть надежда? Я был бы счастлив… Ольга отступила: — Не трогайте. — Я и не думал, — солгал он и вдруг бросился внезапно, молниеносно. Но Ольга была настороже, отпрыгнула козой, бросилась к выходу. «А она дура», — мелькнула мысль, и так ясно: он быстрее, руки длинные, ворота заперты. Некуда ей деваться. Но случилось непонятное: только оба сбежали с крыльца — погас свет по всему лагерю. И Гладкова метнулась со светлой дорожки, канула в густую, сырую темень. — У-у-у-у, — протянул Паша, невольно улыбаясь. А что, зрелищно! Он чуть замешкался на краю дорожки, смиряя дыхание. Что слух, что зрение у него — преотличные. Паша неслышно двинулся на звуки — вот мелкий камушек попал под мягкую подошву тапочки. Ага, больно. То ли еще будет. Вот приглушенный стук — это в темноте налетела на корень. А они такие, да — не видны днем, выползают ночью. Он не торопился, шел наверняка. — Оля-я-я-я, — тихо позвал он, — ну хватит. Забор кругом. Некуда деваться, и все спят. Оля, все спят, никто ничего не слышит. Отдай бумажки, пообещай молчать — и все будет исключительно хорошо! Оля. Хочешь — сожжем вместе? Притаилась. Слушает. Что за глупенькая курица. Нет, мышь. Мышь в аквариуме — бегает туда-сюда вдоль стенки, небось взмокла вся от страха, оглохла от стука сердчишки в ушах. Паша следовал на звук, запах, колебание воздуха — то, что безошибочно указывает на того, кто боится рядом, в темноте. Она отводила его в сторону забора, от спальных корпусов, видимо, думала побегать вокруг бани или второго дачного дома. Паша ускорился — и вдруг услышал сзади чьи-то шаги. А ведь он давно сошел с дорожки, и ступал, как кот, мягко, бесшумно. Однако каждый его шаг повторял кто-то сзади. И звук был до боли знакомый, костяшкой о костяшку, и он отдавался внутри черепа. Паша нетерпеливо отмахнулся, замер, прислушиваясь — ага. Девчонка вот, теплится за углом бани, и можно шугануть ее с другой стороны, чтобы выгнать прямо на себя… Но он сделал шаг — и стук повторился, еще — и вновь костяной щелчок. Вдруг он понял, что это не звук, а ощущение — того, что темнота уплотнилась, сгустилась, обрела волю и контуры. Дыхание застряло в горле, он просипел: |