Книга Лагерь, который убивает, страница 98 – Валерий Шарапов

— Кто… тут?

В ответ — тишина, не пустая, а внимающая. По хребту прошла ледяная волна — не страха, а, еще хуже, узнавания. Древнее, доречевое еще узнавание Того, Кто Считает Шаги.

«Нет, — подумал он, ощущая, как будто тают кости, обмякают колени, — не надо. Это… астения. Слуховые галлюцинации на фоне… это… длительная психотравмирующая… я помню, помню! Я доктор. Не надо».

А доктор-то помер, и давно. Остался мальчишка, который мчится по ночному коридору от кого-то, а тот не отстает со своим глупым счетом — и, когда дойдет до ста, ничего не станет.

И все-таки Серебровский шел, теперь уже едва волоча ноги, но не отставая, как подстреленный, парализованный волк ползет прочь от охотников — и нервы у Оли сдали. Она, отлепившись от стены бани, бросилась бежать наугад — то есть куда угодно, лишь бы подальше от него. И он помчался за ней. Стало хуже, счет ускорился, щелкал, как в секундомере. И все-таки он уже был рядом — вот она, руками подать.

«Девяносто девять», — щелкнуло в голове, и он, не решаясь шагнуть, прыгнул, ухватил ее, сбил на землю. Она отбивалась свирепо, молча, лупила острыми кулаками — но все это игрушки, и уже пальцы жадно хапнули горло, начали сдавливать…

Вспыхнул свет. Ослепительно, режуще-хирургически вспыхнули прожектора.

Паша встал с земли, одернул халат, провел ладонями по лицу, стирая звероватую маску, полез было в карман за платком, но со стороны света приказали:

— Нет-нет, Серебровский. Руки вверх, пожалуйста.

Вышел, загораживая собой контровый свет, одноглазый этот, как его… Сорокин, держа пистолет так, будто ему это неприятно и неудобно, но положено.

Потом старик позвал:

— Сергеевна, детка, где ты?

И вот сгустилась пустота за спиной. Знакомая фигура. Вечно пьяная, полунемая, неопрятная, но такая старательная, умелая техничка, только в руках не метла, не швабра, а еще один пистолет. Дуло смотрит в район желудка. Она протянула руку, помогла Гладковой подняться, та, вскочив, тотчас помчалась обратно к главному корпусу. И когда девчонка отдалилась, «уборщица» негромко спросила:

— Предпочитаете того, при попытке к бегству? Могу устроить.

Паша вежливо отказался:

— Благодарю, это излишне.

— Как угодно.

Глаза привыкли, Паша теперь видел всю кодлу: за Сорокиным торчала дурная Приходько, заливаясь крокодильими слезами, вокруг нее обвился, как змей вокруг чаши, некий белобрысый недоумок, который собачился с покойным Тархом. И стояла Шор — вроде со всеми, но сама по себе в своем бездонном, ужасающем коконе самого горя. И чуть слышно — пожалуй, только для него — прозвучало то ли тоскливое, то ли брезгливое:

— Что ж ты с собой сотворил, Паша, Паша…

Сгорающую от стыда, красную и сопливую, Светку отправили в спальный корпус. Яшка, как самый опытный из присутствующих по детской части, вызвался помочь и увязался следом.

— Пойдемте в медпункт? — предложил Серебровский, снова радушный хозяин. — Или угодно в мезонин, телефон там?

— Вызвали уж, без вас, — успокоил Сорокин, — пойдемте. Только руки дайте, на всякий случай.

Паша без слов возражения протянул руки, Николай Николаевич на одно запястье накинул наручник, другая рука плясала так, что в первый раз промахнулся, пришлось придержать.

Они шли к главному корпусу, и Шор, впервые открыв рот, заметила: