Книга Лагерь, который убивает, страница 54 – Валерий Шарапов

Но скоро гроза. Она уже ворочалась за черной стеной леса.

Ольга спала на веранде, на раскладушке. Душно и тревожно.

Вот она стоит на какой-то поляне, то есть опушке, залитой вроде бы веселеньким, но неестественно ярким, режущим глаз светом. Из лесу идет Колька, да еще не такой, как надо, — хмурый, колючий, — а сияющий тихой, ясной и совершенно не своей улыбкой. Он протягивает руку, и в ладони его лежит крохотный, еще слепой птенец, трепещущий в такт своему маленькому сердечку.

— Зачем ты его взял? — спрашивает Оля, и Колька отвечает, но голос не его, глубокий, глухой, точно сквозь плотное одеяло:

— Потому что это надо другим. И видишь — он не боится. Совсем не боится.

Свет разом меркнет, точно его хап — и поглощает тьма чащи. Колькино лицо искажается, он шевелит губами, уже без звука, и его фигура начинает распадаться, истаивать.

— Стой! — Она пытается ухватиться за его руку, пальцы ее проходят насквозь, лишь птенец, уже мертвый, выпадает из призрачной ладони…

Ольга проснулась от крика — высокого, пронзительного, не несущего ни слова, ни смысла, только боль и жалоба. Поспешно утирая слезы, она накинула на сорочку ситцевый халат и метнулась в палату к мальчикам.

Снова Сашка? Или Алешка? Она их вечно путает, похожи, как два птенца из одного гнезда. Один из них бился на койке, рот в крике, будто разорван, глаза распахнуты, полны лунного безумия, синеватые пальцы цепляются за шею, будто отрывая что-то. Крик стих, вместо дыхания — короткие, захлебывающиеся хриплые спазмы. Рядом на койке сидел точный его двойник, беззвучно плакал, тоже задыхаясь, как бы за компанию. Точно один призрачный мучитель, выбрав одного, терзал их обоих, они ведь одно и то же.

И не только их. Остальные мальчишки, перепуганные спросонья, Олю пугали — один, уткнувшись лицом в стену, якобы спал, а спина дрожала, как в судорогах, смотреть на него было больно. Двое других сбились на одной кровати, не плакали, не кричали, один обнимал другого, и несся его тихий, монотонный шепот. Бессвязный поток слов, обрывков заклинаний против тьмы, только они не утешали, а как бы заражали окружающих страхом.

Из палаты девочек доносились тихие шорохи, но там было дисциплинированно тихо. Только старшая из девчат заглянула в дверь, позвала ломким голосом:

— Оля…

— Цыц, — сгоряча приказала Ольга, укачивая бедного мальчишку, но тотчас попросила: — Иди в палату, скажи всем, что все хорошо.

— Что хорошо? — пролепетала девчонка.

— Все, — твердо заявила вожатая.

В палате появился сам по себе Наполеоныч. Никак нельзя было привыкнуть к тому, что он вот так, будто сгущался из воздуха, и к тому, что в любое время дня и ночи он при параде — никаких пижам-подштанников, брюки, рубашка или свитер. Когда ситуация требовала, как сейчас, то и белый халат. Бережно забрав у Ольги мальчишку, он посадил его обратно на койку, удерживая, чтобы не упал, говорил спокойно, даже с укором:

— Что это ты, Шурик, народ пугаешь? Ну-ка, дыши, как я тебя учил — и раз, и два, ладошки вверх, тяни носом.

И странное дело: слушая его голос, мальчик немедленно перестал биться в судорогах, и послушно делал диковинное упражнение, сопя носом, а заодно умудрялся жаловаться:

— Пал Ионыч, опять она пришла!

— Вот эта, что ли? — пошутил Серебровский, кивнув на Олю.