Книга Лагерь, который убивает, страница 57 – Валерий Шарапов

Анчутка сначала уговаривал, потом — судя по позе (руки в карманы, шея вытянута, как у борзого страуса) — начал не то что угрожать… но угрожать. Разумеется, не мордобоем, не расправой, но тем, что прямо сейчас уйдет и больше не вернется, — на этом месте Оля не выдержала, расплакалась, пусть неслышно. Светка же, к немалому удивлению, стояла насмерть с такой миной, что Яшка не выдержал и ухватил ее за рукав блузки и дернул — негрубо, не угрожающе, скорее просто убедиться, тут ли она, понимает ли, о чем речь.

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка — злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

И что самое страшное: Приходько стояла королевой, отставив ногу, задрав подбородок, и смотрела на это смертоубийство спокойненько. Пока Ольга соображала, что делать, сорвалась с цепи овчарка Карай. Он врезался в драку, и через какое-то время Яшка уже лежал на лопатках, придавленный огромными лапами, отворачиваясь от слюны, капающей с клыков.

Ольга, придавив стыд, вышла и скомандовала:

— Приходько, вернитесь в лагерь. На вас, Тархов, я докладную подам. А вы, Канунников… — Тут увидела Яшкины глаза, застыдилась до смерти и мысленно была готова встать перед ним на колени! Но было понимание того, что сейчас она начальник, и обязана, и ничего более.

Яшка, поднявшись, сплюнул красную юшку и ушел.

Ольга, помнится, повернулась к Светке — та хлопала рыбьими своими глазами и была до ужаса, до тошноты противна! Не повернулся язык высказать ей все, что думалось о ее поведении. Лишь Настенька, честная душа, тихонько сказала:

— Нехорошо же.

И вякнула неузнаваемая Светка:

— Не твоего ума дела. — И, глянув через плечо, как через соболя-песца, царственно спросила: — Совет, вы идете?

И пошел дурной Совет, и с тех пор все пытается излить ей свою душу, а эта вертихвостка над ним издевается. Он хоть и в возрасте, лет двадцать пять, но ужасно славный, добрый, и честный. Он не заслуживает, чтобы так с ним игрались, как с общажным отбросом. А она с ним воркует — правда, только когда восходит на горизонте Наполеоныч.

Ну откуда, откуда она набралась таких дамских пошлостей?!

…Оля устала смертельно, все в мире надоело, нет никаких желаний, кроме как забыться и заснуть. А еще лучше — махнуть через дощатый забор, домой. К Кольке.

Нет, невозможно.

Она без сил опустилась на ступеньку крыльца, влажную от ночной росы, почему-то не ощущая ни холода, ни сырости. То ли от недосыпа или потому, что чуть отпустило напряжение, внутри стало тихо и пусто, голова — легкой, веки — тяжелыми. Какое-то время она, должно быть, так и проспала, пока не застыло то, на чем сидят. Оля как раз мутно соображала: «Пойти, что ли, на раскладушку? Ну их всех к черту» — и тут увидела что-то.

Сперва — лишь смутное движение в тумане, который стлался между елками и кустами. Затем стал отчетливым силуэт — фигура протяженная, с неопределенными очертаниями, изменчивая, несомненно живая, как туман, только черная-пречерная. Эта фигура скользила в тени, а потом луна вышла из-за туч, бледный и обманчивый свет выхватил из тьмы снежно-белую маску с дырками вместо глаз.