Книга Лагерь, который убивает, страница 35 – Валерий Шарапов

Тронулась с места удивительная машина. Приходилось много на чем ездить, но такого упоительного спокойствия, непоколебимой, даже снисходительной надежности еще не ощущалось. И совершенно не было ничего слышно. Женщина не заметила, как задремала. Однако Знаменский задал вопрос, от которого сонливость улетучилась:

— Нас можно поздравить? Вопрос о нашем «Артеке» решен, положительно решен.

— Я должна вас поблагодарить.

— Меня не за что. Это мы все должны вам в ножки кланяться. Вы были на переднем крае, а мы так, патроны подносили. Теперь самое сложное позади, будет у нас и база, и снабжение, и Паша, поверьте, на своем месте. Вы же его не знаете…

— Вы уверены?

— Уверен. Вот увидите, он выстрелит, ему нужен полигон.

Из-за болезни Маргарита соображала туго, но несуразность уловила:

— Олег Янович, о чем вы? Причем тут Серебровский?

Знаменский напомнил:

— Так это же он назначен главврачом пионерлагеря.

Шор просветила (не сдержавшись, снисходительно):

— Вы просто не в курсе дела. Главврачом назначен профессор Манцев.

Было видно, что Знаменский невероятно и неприятно изумлен:

— Как Манцев?!

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, военный биолог, врач-невролог, из Хабаровска…

— Разумеется, я знаю, кто такой Манцев, — прервал он. — Но откуда у вас такие сведения?

— Вам позарез нужны источники информации?

Знаменский дернул ноздрями.

— Благодарю за информацию.

«Хамская манера говорить. Прерывает, лает овчаркой, и сплошные приказы». Тут он накинул на нее плед, тонкий, нежно-колючий, невероятно уютный. Это было кстати, болезненный озноб не утихал. Предписал Знаменский:

— Отдыхайте.

И Маргарита Вильгельмовна обреченно повиновалась, проспав до дома.

В четверг Колька освоил свой фронт работ, побелку стен в учебном зале, привел себя в божеский вид и намылился в больницу. Возможно, Ольга уже остыла, утомилась на общественном служении и согласится с тем, что обещания родным надо исполнять. Но не вышло: стоило занести ногу за порог училища, позвали к директору. Ильич похвалил за внешний вид и сунул пачку какой-то макулатуры:

— Мухой в районо, это документация по новому набору. И чтобы при тебе зарегистрировали.

Колька начал было ныть:

— Семен Ильич, что сразу я?

— Ты самый молодой, легконогий и обаятельный. И вот еще, — директор отгрузил особую папку, — это насчет твоего перевода в мастера.

— Ничего себе.

— Вот-вот. Вези.

— Толстенько.

— Это мы с Николаичем тонну характеристик тебе накатали, вот и отдувайся. На́́́ вот, подходящий портфель.

Колька уложил багаж и помчался на станцию. Народу в вагоне было немного, удалось усесться у окна. Портфельчик на коленках так и звал: а открой свою папочку, почитай, что про тебя пишут, порадуйся. Руки чесались, но Пожарский решил стоять насмерть.

«Что нового Николаич написать может — ничего. Не был, не замечен, норму выполняет, исправленному — верить».

А ну как в райобразе поверят — это ж слов нет, как отменно. Колька идти на повышение не стремился — ответственность, деньги небольшие. Но ведь доверие, уважение, карьерный рост! Мама с отцом обрадуются, да и Ольга не сможет плевать на его мнение. А то так черт знает до чего дойти можно — Яшка вот со Светкой совсем расплевались.

Правда, там идеологический момент: Приходько принялась Анчутку перевоспитывать в духе героизма, да еще тыча носом в какой-то «пример» — тут и святой взбесится. Яшка и взбесился, и в очередную командировку убыл с таким понтом, точно возвращаться не собирался. Ясно, что никуда не денется, но масштаб ссоры серьезный.