Книга Лагерь, который убивает, страница 32 – Валерий Шарапов

Тут паренек сообразил, в чем смысл, и, сплюнув, пошел прочь. Цукер прежде, чем нырнуть обратно в свое логово, раскланялся:

— Пожарский, Канунников, мое почтение. — И собрался было закрыть дверь. Но, чуть не опрокинув его, полыхнула, вырвавшись на поверхность, огненно-рыжая феечка — такая, что даже Колька обалдел. Кудряшки, глазки, талия — двумя пальцами обхватить можно, — просто все на высшем уровне, красоты такой неописуемой, что даже впотьмах видно.

— Довольно свинства с вашей стороны, — заявила она, искоса глянула на опешивших мужиков, фыркнула и поцокала прочь, а Цукер поспешил за ней и прямо-таки умолял:

— …погодите, вы-то куда!

Они были уже довольно далеко, и девица мяукала лишь вполголоса, но все равно было слышно, как она разоряется: «Кто ж врал, что где-то военный…», «А гранаты где?», «Да подавись своими пряниками» и прочее. Цукер, потеряв терпение, заорал:

— Ну и не засти горизонт, шаланда с баландой!

Очень здорово у него получилось — «фея» офонарела и, всхлипнув, бросилась бежать. Яшка рыпнулся было утешить, догнать и проводить, но Колька ухватил его за рукав.

Цукер продолжал ломать комедию, как если бы так все и было задумано:

— Не, вы видели? Никакого воспитания.

— Что за шум там у тебя? — спросил Яшка.

— Да вот, хам притопал не долг отдавать, а в долг отыгрываться, да еще кралю приволок — чаю выхлебала бочку, пряников одних кульман сожрала — и нате вам! Вы, говорит, нарочно все подстроили. Я думала — вы при погонах, а вы…

Колька уточнил:

— Не такой? Тоже не летчик, что ли?

— А кто еще не? — спросил Цукер.

— А никто, — мрачно сообщил Яшка.

— Ага. Ну раз так, то нечего и время терять. — Распахнув дверь, Рома сделал приглашающий жест. — Айда к моему столику! Много всего, а одному скучно.

— Я иду, — решительно заявил Яшка, — Никол?

— И я тоже, — заявил Колька, рассудив, что все равно не спится, а укладываться в постель, чтобы ворочаться и переживать, — глупее некуда.

Отменным образом жахнули, выговорились, выматерились, сразились — разумеется, в шахматы.

…Ну а наутро трагедии никуда не делись, а лишь усугубились.

Ольга, Светка и Настя (но она не в счет) пропадали в больничке. Колька и Яшка (когда последний не был в очередной командировке) более не заговаривали между собой об их свинском поведении. Внутри все кипело, но было облачено в прочный бетонный панцирь, и даже если в каких-то местах шли трещины, их быстренько заштукатуривали. До такой степени это все было «незаметно», что даже Пельмень замечал. Но, само собой, не лез с расспросами — не бабы, захотят — расскажут, нет — ну и дураки.

С вечера Маргарита Вильгельмовна приготовила бумаги, «наковерное» платье, официальные туфли, всех предупредила, что ей надо вовремя лечь спать, чтобы с первыми петухами лететь на электричку.

Однако к полуночи приволокли на рогожке фабричного. Распрекрасный был молодой человек, живописный богатырь, синий с багровым, и на заплывшем голубом глазу утверждал, что просто «ссыпался со стремянки». Приятели его — тоже разукрашенные, но менее красочно — синхронно кивали. Маргарита Вильгельмовна быстро осмотрела, предписала:

— Стремянку списать немедленно, агрессивная. — И отправила в процедурку. Приятели попытались свалить без объяснений, были вежливо остановлены, водворены на скамеечки и оставлены до прибытия милиции. Как ни ныли они, как ни божились, что ни при чем, главврач была непоколебима: сидеть и ждать, придут — разберутся.