Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 46 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Пахло мокрой псиной. Шнурок сидел под скамьёй, вылизывая лапу, и от его чешуйчатой шкуры несло чем-то звериным, мускусным, что смешивалось с машинным маслом.

Дюк шумно выдохнул через нос. Щёлкнул предохранителем дробовика, и короткий сухой звук прозвучал в тесном отсеке как точка в конце предложения. Опустил ствол к полу.

Встал. Скамья под ним облегчённо скрипнула. Здоровяк сделал шаг к Коту, разминая огромные кулаки, и костяшки хрустнули, как грецкие орехи:

— Босс, дай я ему здоровую руку сломаю. Он всё зубами нарисует.

Голос ровный, без злости. Дюк предлагал решение проблемы с той же интонацией, с какой слесарь предлагает заменить прокладку. Профессиональный подход к ломке конечностей.

Джин сидел неподвижно. Руки скрещены на груди, глаза полуприкрыты, дыхание ровное. Он берёг энергию. Понимал, что впереди будут вещи, на которые стоит тратить силы, и истерика контрабандиста в этот список не входила.

Динамик интеркома захрипел, и голос Фида ворвался в отсек:

— Командир! Я еду вслепую! Снаружи грязевое месиво, радар пустой! Дайте маршрут, или мы в болото улетим!

Три проблемы одновременно. Как обычно. В сапёрном деле это называется «каскадный отказ», когда одна неисправность тянет за собой вторую, вторая третью, и если не расставить приоритеты в первые десять секунд, каскад превращается в лавину, а лавина в братскую могилу.

Приоритет первый: маршрут. Приоритет второй: Кот. Приоритет третий: они совпадают.

Я поднял левую руку. Открытая ладонь повернулась к Дюку. Жест, который не нуждался в переводе. Стоять. Это моя работа.

Дюк остановился. Кулаки разжались. Он отступил на полшага, но остался стоять, нависая над Котом с другой стороны, создавая тень, которая ложилась на контрабандиста, как вторая крышка гроба.

Я тяжело опустился на скамью напротив Кота. Сервоприводы в ногах загудели на низкой ноте, принимая вес «Трактора», и металлическая скамья просела, жалобно звякнув креплениями. Правое колено при сгибании выдало знакомый хруст, который уже стал моей визитной карточкой, как скрип двери в фильме ужасов.

Я снял ШАК-12 со спины. Отстегнул ремень, перекинул карабин через голову, уложил на колени. Массивное оружие легло на бёдра знакомой, успокаивающей тяжестью, и в красном свете тактической лампы вороненая сталь ствола казалась чёрной, как нефть.

Медленно, методично проверил фиксацию магазина. Пальцы нащупали защёлку, надавили. Щелчок. Магазин сел плотнее на миллиметр. Я отпустил затворную раму, и она лязгнула, досылая патрон, и этот металлический лязг заполнил весь отсек, отразился от бронированных стен и ударил Кота по нервам, как пощёчина.

Не потому что я собирался стрелять. А потому что звук передёргиваемого затвора в замкнутом пространстве действует на подсознание надёжнее любых слов.

Тридцать лет в зонах боевых действий научили меня одной простой вещи: паника боится ритуала. Когда рядом с тобой кто-то спокойно, размеренно готовит оружие, твой мозг переключается с истерики на подчинение, потому что где-то в рептильной части подкорки сидит понимание: этот человек контролирует ситуацию, а ты нет.

Я наклонился вперёд. Посмотрел Коту в глаза. Не сверху вниз, как секунду назад. На одном уровне. Глаза в глаза.

И заговорил тихо, монотонно, ровно, как говорят с паникёрами на минном поле, когда они уже наступили и стоят на нажимной пластине, и единственное, что удерживает их от рывка в сторону, это голос сапёра, который объясняет, что будет дальше.