Книга Патруль 7, страница 97 – Макс Гудвин

— А мои вспышки? — спросил я. — Я вижу, как умираю. А потом возвращаюсь в ту же точку и делаю всё иначе.

Блэквуд усмехнулся.

— Ты не умираешь. Ты видишь вариант, который мог бы случиться. Твой мозг проигрывает сценарий быстрее, чем пуля долетает до цели. И даёт тебе второй шанс. Это не волшебство. Это… эволюция. То, чем люди станут через тысячу лет. А мы с тобой — первые ласточки. Аномалия. Или уроды. Как посмотреть.

— И что мне с этим делать?

— Не тренировать, — ответил он твёрдо. — Принять. Жить с этим. И благодарить, когда это спасает тебе жизнь. Потому что если ты начнёшь выжимать из себя видения — они сломают тебя. Голова будет раскалываться так, что пуля покажется спасением. И однажды ты просто не успеешь.

Он затушил сигарету о дно кружки, спрятал окурок в карман.

— Ты спрашиваешь, можно ли управлять. Отвечу: можно. Но не силой, а смирением. Перестань хотеть увидеть. Просто смотри. И однажды ты заметишь, что видишь больше, чем раньше. Уверен, у тебя получится. Я ощущаю, что ты на меня похож, ведь мы оба не умеем сдаваться. Ты пришёл сюда через пол-Америки, с двумя шрамами на лице, с автоматом в рюкзаке и тем, что шепчет тебе в наушнике даже тут, в горах, где не всякая связь ловит. Я в своё время прошёл с армией Ли от Потомака до Аппоматтокса, зная, что мы проиграем. Но мы шли. Потому что не могли иначе. Это называется характер, — произнёс он. — Это когда ты один против всех и всё равно идёшь вперёд.

Он помолчал. Взял свою кружку, допил чай, поставил на стол.

— Скажи мне, русский. Ты был коммунистом? Там, в прошлой жизни?

Я выдохнул. Посмотрел в окно, где горы уходили в небо, а сосны стояли стеной, словно часовые.

— Был, — сказал я. — Я родился в СССР, воевал в Афганистане, а умер уже в РФ. Я верил… верил, что мы строим справедливый мир. Что все будем равны. Что не будет ни богатых, ни бедных — только те, кто работают, и те, кто прикрывает их спины. А потом они предали мою страну, наплевав на результаты референдума о сохранении СССР.

— Ты сейчас работаешь на тех, кто оставил тебя тут, послал тебя сюда убивать, и по сути перехватил бразды правления у пьяного кучера, который раздавал вашу страну. «Боже, храни Америку», — произнёс он у нас тут. В тот момент я понял, что мы обречены, потому что, когда большой враг капитулирует, мы — нация авантюристов, приехавших сюда из Европы, — начинаем искать ведьм у себя на заднем дворе. Я всё это уже видел.

— Я не могу бросить Родину просто потому, что в чём-то не согласен с её руководством, — произнёс я.

— Значит, твоя битва при Геттисберге ещё даже не начиналась, — ответил он, покачав головой. А потом спросил: — Ты многих вернувшихся убил?

— Двоих, — произнёс я.

— И вот что я ещё понял. Когда убиваешь кого-то из нас, ты словно немного получаешь его таланта, — начал он.

— Я ничего такого не чувствую, — пожал я плечами.

— Это потому, что ты не плывёшь по течению этой реки. А вот я научился. Да и полтора миллиона на дороге не валяются.

На этих словах он схватился за рукоять пистолета и выстрелил, не вынимая кольт из кобуры, прямо с пояса, и боль обожгла мою грудь, а кровавый хрип вырвался из моей глотки.

Вспышка света заставила меня поморщиться, а голова отдалась болью. Я стоял напротив его дома, так и не войдя в него, и, выхватив Глок, я сделал пару шагов вперёд и хотел уже прострелить дверной замок, но дверь оказалась открытой.