Книга Последняя царица. Начало, страница 3 – Ива Лебедева

На кухонном столе рядом с чашкой остывшего кофе лежала карта старой Москвы, испещренная пометками: «Аптека на Никольской, 1702 г.», «Травница Марфа — снотворное из мака». На полу в ореоле настольной лампы сияла репродукция «Утра стрелецкой казни».

— Валиум, восемнадцатый век, — бормотала старая женщина, заполняя тетрадь. — Рецепт…

Внезапно в висках застучало. Боль была острая, как игла. Елена схватилась за стол, смахнув на пол пузырек с таблетками.

— Нет, — прошипела она, впиваясь ногтями в дерево. — Не сейчас. Я должна…

Она закрыла глаза, вызывая в памяти строки из учебника: «”Глиобластома разрушает нейронные связи”. Но я не пациент. Я — врач. Я контролирую…»

На полу среди рассыпанных таблеток белел листок с ее же почерком:

«1. МЕДИЦИНА!!!

2. Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги.

3. Если не…»

Елена отдышалась, подняла листок, разгладила скомканные края.

— Никаких «если», — сказала она вслух. — Должно получиться, и точка.

За окном завывала метель, в висках болезненно стучало, но ей уже было все равно. Она достала старинный пергамент — копию письма Петра к Евдокии: «Жить вместе не изволю…»

— Посмотрим, товарищ царь, — прошептала Елена, обводя строку алой ручкой, — кто чего не изволит и куда пошлет.

Боярышня:

— Парашка! С ума сошла! — Женский крик звенел в темноте.

— Держись. — Заледенелые губы едва шевелились, руки свело, но она продолжала яростно тянуть мальчишку за мокрый ворот из полыньи.

— Боярышня! Ахти… да не стойте, ироды, спасайте боярышню! На пузо, олух, да тащи от полыньи!

Крики то приближались, то становились дальше и глуше. Холодно… как холодно…

Сначала была только тьма, густая, как смола. Потом — странная легкость в теле, будто с нее сняли почти вековой груз.

«Глиобластома... Кажется, Андрей застал очередной приступ и вызвал скорую…» — мелькнуло в сознании.

Но нет. Это не больничная палата.

Елена (или уже не Елена?) открыла глаза и подняла руки к лицу. Ого…

Узкие ладони с тонкими пальцами, уже не детские, но еще не девичьи. Что еще? Если чуть повернуть голову… ага. Темно-русые волосы, заплетенные в ночную косу, пахли травами. Тело немного ломило, но не так, как она привыкла в старости, а от лихорадки — странное ощущение, давно забытое и даже будто приятное. В нем чувствовался запас сил, о каком старуха в свои годы уже и не мечтала.

Было жарко и очень мягко — Елена утопала в огромной перине, укрытая еще одной такой же сверху. В горле першило, хотелось чихнуть.

Простуда обыкновенная. Температура чуть повышенная, судя по ощущениям.

Но где она? Что за черт… Неужели получилось?! Да быть не может! Но и для предсмертной галлюцинации слишком реально.

Комната была низкой, с маленькими волоковыми окошками, с разноцветными слюдяными вставками в свинцовом переплете. В углу киот с потемневшими иконами, на стене — расшитый полог. Воздух пах дымом, воском и чем-то давно забытым. Может, прабабушкиной печкой, оставшейся так далеко в памяти, что зрительные образы стерлись даже при ее гипермнезии?

— Прасковьюшка, — раздался за дверью мягкий голос. — Проснулась ли?

Прасковьюшка?!

В памяти всплыли обрывки: «Евдокия Лопухина... при рождении Прасковья...»

— Да... — попыталась ответить она, но голос звучал тонко, по-детски.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина в темном летнике, с плошкой в руках.