Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 108 – Аелла Мэл

— Осторожно! Зачем столько! — воскликнула она, отбирая у меня флакон. — Неужели ни разу не видел, как девушки красят ногти и чем их чистят?

— Айка этим не увлекалась, а Залинка… я не был с ними постоянно рядом тогда, — пробормотал я.

— Понятно, — тихо вздохнула она и, присев рядом, взяла мою руку. — Дай сюда.

Она принялась аккуратно, тщательно очищать каждый ноготь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её опущенными ресницами, за мягкой линией щеки, за тем, как её пальцы, тёплые и уверенные, бережно держат мою руку. Впитывал её образ, как перед долгой разлукой. В груди что-то ноюще сжалось. Я чувствовал — этот хрупкий мир, который мы с таким трудом построили за это время, висит на волоске. Он может рухнуть от любого неверного слова, любого неосторожного движения. И от этого знания становилось одновременно и сладко, и горько.

— Айнуш, — тихо позвал я её.

— М-м? — промычала она в ответ, не отрываясь от своего занятия.

— Давай оставшееся время… проведём вот так же? Как сегодня. Не думая о прошлом. Просто… будем.

— Зачем? — она подняла на меня взгляд. В её глазах читалась недоверчивость и усталая осторожность. — Что ты задумал?

— Ничего. Просто хочу, чтобы у дочери… и у тебя… остались хорошие воспоминания. Я отлично понимаю, что твои братья не оставят мне шанса. Не позволят мне приблизиться к вам, когда всё станет известно. Пусть хоть это — наши совместные дни — останутся у неё в памяти светлым пятном. И… у тебя тоже.

Она долго молча смотрела на меня, а потом вновь опустила глаза к моим рукам, продолжив свою работу. Я уже был почти уверен, что она промолчит, отвергнет эту просьбу, и не стал настаивать. Когда последний след красного лака исчез, она встала, помыла руки и направилась к выходу из кухни.

— Не обещаю, что буду всегда такой же, как сегодня, — тихо сказала она, уже стоя в дверном проёме спиной ко мне. — Но и отгораживаться не стану.

И ушла. Но этих слов мне хватило. Они прозвучали для меня как награда. Я остался сидеть за кухонным столом, и сердце билось так, будто я только что взобрался на седьмое небо.

Именно с этого дня всё начало медленно, но верно меняться. Лёд между нами треснул. Айнура больше не ходила по дому как натянутая струна, не следила за мной настороженным взглядом. Она стала спокойнее, мягче. Иногда, в моменты наших общих игр с Амирой, я ловил на её губах лёгкую, настоящую улыбку. Она стала присоединяться к нашим дурачествам: мы вместе рисовали огромные картины на ватмане, спорили, кто каким цветом будет закрашивать, вместе ходили на прогулки, в парк. Иногда мы выбирались всей компанией с семьёй Джамала. Дети резвились в игровом центре, а мы, взрослые, шли в боулинг, кино или, ставшее уже любимым место, на каток. Айнура ходила туда с особым энтузиазмом — она делала заметные успехи и уже могла скользить медленно, но уверенно, без моей поддержки.

Ровно две недели мы прожили в этом хрупком, но таком прекрасном сне. Мы были похожи на настоящую, счастливую, обычную семью. И, кажется, так могло бы продолжаться и дальше, если бы не я. Не моя собственная, глупая, роковая ошибка. Я сам, своими руками, разрушил то, что с таким трудом строилось.

В тот выходной мы все были дома. Я обещал Амире нарисовать красками огромного единорога на плакате для её комнаты. Мы все втроем усердно трудились: Амира выводила контур, я закрашивал крупные детали, а Айнура прорисовывала мелкие узоры на гриве. Когда последний мазок был сделан, дочь, перепачканная в краске, с хитрой улыбочкой подошла ко мне и, обмазав ладошки, оставила два ярких отпечатка на моей белой футболке.