Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 67 – Софа Ясенева

Ощущение, что все хотят переключить моё внимание. Мол, занимайся сыном и не мешай нам работать. Но как я могу просто взять и перестать думать о Рине? Мой мозг просто не в состоянии переключиться, дать мне передышку. Всё внутри сжато, как будто меня затянули в какой-то плотный туман, где не продохнуть. Слова врача висят в воздухе, и я ловлю себя на том, что повторяю их мысленно снова и снова, пытаясь схватиться за что-то, что даст опору.

Конечно, сын постоянно требует внимания, и поскольку я никогда не имел дела с младенцами, для меня это тот ещё квест. Понять, что он хочет, просто невозможно. Я понятия не имею, как это делают женщины. У них что, какой-то особый радар? Какой-то шифр, который открывается только при рождении ребёнка?

Его плач для меня всегда звучит одинаково. Будто один и тот же тревожный сигнал, который включается без предупреждения. Именно поэтому я постепенно вырабатываю свою схему: проверить памперс, покачать, дать смесь. Иногда и это не помогает, и тогда я просто хожу с ним на руках, укачивая, шушукая что-то невнятное, хотя сам едва держусь на ногах. Он утыкается носом мне в грудь, цепляется маленькими пальцами за футболку, и мне становится одновременно легче и тяжелее. Легче, потому что он здесь, тёплый, живой. Тяжелее, потому что каждый раз я думаю о Карине, которая сейчас лежит без движения на стерильных простынях.

В очередную итерацию понимаю, что неплохо бы предупредить родителей о том, что произошло. Родителям Карины звоню в первую очередь. Они, конечно, намерены приехать, голос тёщи дрожит. Я успокаиваю их, что внука они и так увидят после выписки, а к Рине всё равно никого не пустят.

Затем звоню маме:

— У тебя родился внук. Две тысячи девятьсот восемьдесят граммов, сорок семь сантиметров.

— Вадь, боже, я так счастлива. С ним всё хорошо?

— Да. Он в порядке, я с ним. А вот Карина… в реанимации.

— Прогнозы какие-то есть? Насколько всё плохо?

— Никаких. Только ждать.

— Так. Чем я могу помочь?

— Я не знаю, что у Карины где собрано. Но нам пригодились бы памперсы и сменная одежда. Надеюсь, день на третий выпишут. Могу тебе вынести ключи, съездишь, соберёшь вещи?

— Конечно. Жди.

Она даже не задаёт лишних вопросов, просто действует. И от этого мне вдруг чуть легче, как будто кто-то поставил подпорку под сыплющуюся стену.

В клинику тоже приходится позвонить и сообщить, что я на какое-то время выпаду из их поля зрения. Сколько я буду с сыном один, никто не может сказать. Как быстро я с ним налажу быт, тоже. Я хожу по палате, держа телефон плечом, укачивая малыша, и чувствую себя человеком, у которого в руках сразу десять нитей, и все вот-вот порвутся.

Хотя идеальным вариантом было бы, чтобы Карина пришла в себя.

Чтобы она просто открыла глаза.

Чтобы я услышал её голос.

Чтобы она сказала: «Дай его мне, ты всё делаешь не так». И я бы только рассмеялся — клянусь, впервые в жизни был бы счастлив слышать упрёк.

На третий день в состоянии Карины нет улучшений, наоборот, мне удаётся выпытать у врача, что резко ухудшились показатели. Он говорит это осторожно, подбирая слова.

— Что значит ухудшились? — спрашиваю я слишком резко.

— Мы делаем всё, что можем, — отвечает врач. — Организм реагирует непредсказуемо. Её держат на поддержке. Состояние тяжёлое.