Книга Другая Оливия, страница 10 – Алиса Коршунова

Порой самые важные разговоры ведутся без единого слова. На языке прикосновений, вздохов в темноте и доверия, найденного на краю обиды

Лоренц поднялся поздно, когда луна уже высоко висела над башнями. Гости были устроены, замок погрузился в сон. В их спальне горел только камин, отбрасывая трепетные тени на стены.

Оливия лежала на кровати, укрывшись до самого подбородка тяжелым стеганым одеялом, повернувшись к нему спиной. Она не двигалась, дыхание было ровным, но слишком нарочито размеренным.

Он разделся в темноте и лёг рядом. В тот момент, когда матрас прогнулся под его весом, она чуть сдвинулась, освобождая ему место, и этим выдала, что не спала.

Лоренц вздохнул. Его рука нащупала ее под одеялом, обвила талию и мягко, но неотвратимо притянула к себе. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась, оставаясь напряженной, словно вырезанной из дерева.

— Я был сегодня с тобой жесток, — тихо произнес он, его губы почти касались ее волос. Его пальцы начали медленно, почти невесомо водить по ее плечу, чувствуя, как под кожей дрожат ее мышцы. — Прости меня. Но ты не должна была появляться перед такими важными гостями в том… в том убожестве. Это выглядело так, будто я не забочусь о тебе, будто мне все равно, как ты выглядишь. А это неправда.

— Да, милорд, — прошептала она в ответ, и голос ее прозвучал приглушенно, будто из глубины подушки. Она чувствовала, как предательская слеза, горячая и соленая, скатывается по виску и тонет в волосах. Она молилась, чтобы он не заметил.

Его рука скользнула под ее тонкую ночную сорочку, ладонь легла на теплый, мягкий живот. Она инстинктивно, со всей силы втянула его, напрягшись. Он почувствовал это движение, этот жест стыда и отторжения, и его сердце сжалось. Неужели она так сильно обижена, что не терпит его прикосновений?

— Так дело не пойдет, Оливия, — проговорил он, и его голос у самого ее уха звучал уже не как приказ, а как просьба. Он осторожно развернул ее к себе.

Она зажмурилась и, чтобы скрыть влажные ресницы, прижалась лицом к впадине его ключицы, в тепло его кожи.

Он не стал настаивать, чтобы она посмотрела на него. Вместо этого он крепче обнял ее, одной рукой продолжая нежно перебирать шелк ее распущенных волос, а другой — рисовать на ее спине, на лопатке, под которой билось сердце, медленные, успокаивающие круги.

Его прикосновения были нежными, почти целительными. Он чувствовал, как постепенно судорожный комок напряжения в ней начинает рассыпаться. Она выдохнула глубоко и прерывисто, и всё её тело обмякло, прильнув к нему в немом поиске утешения.

Она не сказала больше ни слова. Не пожаловалась. Но, обвив его шею руками, она прижалась к нему так крепко, как будто он был единственной твердыней в рушащемся мире. И в этой тихой, отчаянной потребности в его близости было больше доверия и больше правды, чем во всех их прежних церемонных разговорах.

Лоренц продолжал гладить ее по волосам, смотря в потолок, по которому плясали отблески огня, и думал о том, что врагов, которых можно сокрушить мечом, он победил десятки. Но как победить тени в глазах собственной жены, он пока не знал.

Что может заставить барона на рассвете перебирать гардероб жены с видом полководца на поле боя?

На следующее утро Оливию разбудили не солнечные лучи, а странные шумные звуки, доносившиеся из ее собственной гардеробной. Сначала ей показалось, что это служанки затеяли непривычно раннюю уборку, но потом она различила низкий, ворчащий голос Лоренца.