Книга Другая Оливия, страница 9 – Алиса Коршунова

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Оливия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Горячая волна стыда и унижения сожгла ей лицо и шею. Она не смогла вымолвить ни слова в ответ, лишь кивнула, избегая его взгляда.

Глубоко в душе, в самой уязвимой ее части, шевельнулось предательское убеждение: он прав. Она была недостаточно хороша. Недостаточно стройна. Недостаточно прекрасна для того, чтобы быть лицом Дернохольма.

Иногда один вечер может стать проверкой на прочность. И этот вечер обещал быть именно таким

Повернувшись, она почти бегом поднялась обратно. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. В гардеробной она сорвала с себя зелёный бархат, словно он был пропитан кислотой, и надела первое, что попалось под руку — широкое, безвкусное платье из грубого серого сукна, мешковатое и бесформенное, с длинными, скрывающими кисти рукавами. В нём она чувствовала себя невидимкой. И в этом была её единственная защита.

Когда она вновь, уже почти крадучись, вошла в большой зал, праздник был в самом разгаре. Воздух гудел от смеха, звенели кубки, а у камина, окруженный свитой, стоял сам граф Теодор — высокий темноволосый мужчина с умными, насмешливыми глазами и изысканными манерами. Рядом с ним томно нежились две дамы, тонкие, как тростинки, в шелках и кружевах, чьи взгляды, полные холодного любопытства, сразу же устремились к Оливии.

Лоренц, беседовавший с графом, заметил ее. Его лицо на мгновение стало каменным. Извинившись перед гостем, он быстрыми шагами пересек зал.

Он подошел так близко, что только она могла слышать его слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы.

— Если ты потратила целый час, чтобы натянуть этот балахон и явиться сюда, словно переодетая служанка, то твое чувство стиля повергло меня в настоящий ужас, — его голос был низким, но каждое слово жгло, как удар плетью. — Ты — леди Дернохольм. Веди себя соответственно. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы это исправить.

— Но, Лоренц, я… — попыталась она шепнуть.

— Сейчас же, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло нечто, похожее на гнев и разочарование. Его окликнули, и он, бросив на нее последний ледяной взгляд, развернулся и ушел.

Это было хуже, чем слова Годрика. В тысячу раз хуже. Боль, острая и режущая, пронзила ее насквозь. Она стояла, чувствуя, как на нее смотрят, как шепчутся. Ценой невероятных усилий она заставила ноги двигаться, снова поднялась в свои покои.

На этот раз, дрожащими руками, она надела платье из темно-синего тончайшего хлопка, простого покроя, но безупречно сшитого, и поверх — короткую накидку из мягкого меха горностая. Украшений она больше не надела. Ее душа была уже слишком обнажена.

Когда она вновь появилась в зале, Лоренц лишь коротко кивнул, и в этом кивке было холодное одобрение, но не тепло. Для нее это уже не имело значения.

Весь вечер она чувствовала себя чужестранкой в собственном доме. Каждый взгляд, каждая улыбка в ее сторону казались ей насмешкой. Она ловила обрывки фраз, доносившиеся от группы придворных дам графа, и ей чудилось в их смехе ее имя.

Ей казалось, что все видят ее нелепой, жалкой, недостойной стоять рядом с таким мужчиной, как барон Лоренц. Через два часа, сославшись на легкое недомогание, она получила от мужа безразличный кивок и бежала наверх, в тишину своих комнат, где наконец позволила тихим, горьким слезам оросить щеки.