Книга Другая Оливия, страница 13 – Алиса Коршунова

С этого утра выбор одежды превратился из мучительного испытания в тихое, сокровенное удовольствие. Лоренц не скрывал своего одобрения. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, когда она спускалась к завтраку, зажигал в ее груди теплую, гордую искру.

В этом взгляде была мужская удовлетворенность, гордость обладания, но также и неподдельное восхищение. А вечерами… вечерами это восхищение находило иное выражение.

Для него теперь было отдельным, изощренным наслаждением медленно, слой за слоем, освобождать ее тело от этих прекрасных тканей, обнажая ту самую кожу, которую эти наряды так искусно преподносили. И Оливия, к собственному изумлению, начала не просто позволять это, но и ждать, сгорая от нетерпения под его властными, опытными руками.

Тихий коридор, холодные слова, щемящая тишина. И его шаг из тени

Лоренц ловил себя на мысли, что эти недели изменили не только гардероб жены, но и что-то в нем самом. Он с нетерпением ждал утра, чтобы увидеть ее заспанной, с растрепанными волосами, такую домашнюю и уязвимую.

Его тянуло к ней не только ночью, но и днем — услышать ее тихий голос, увидеть, как она улыбается Фрейе, как плавно движется по залу в своем новом платье, будто заново учась владеть своим телом. Он с жадностью наблюдал за тем, как на ее щеках играет румянец, когда она увлекалась разговором, как блестели ее глаза, когда она что-то рассказывала дочери.

Его привязанность, зародившаяся как искра физического влечения к ее новой, зрелой красоте, теперь разгоралась во что-то более глубокое, более опасное. Он начал ценить ее тихую стойкость, ее скрытый ум, проскальзывавший в редких, но точных замечаниях.

Он ловил себя на желании не просто обладать ею, но и защищать. Ограждать от всего, что могло омрачить это новое, хрупкое сияние в ее глазах.

Именно это желание заставило его застыть как вкопанному в полутемном коридоре, ведущем из главного зала в кухонные помещения. Он собирался пройти дальше, но услышал голос — холодный, резкий, не оставляющий места для сомнений. Голос Годрика.

Сначала Лоренц не разобрал слов, решив, что отец отчитывает одного из слуг за оплошность. Но потом он ясно расслышал имя «Оливия» и ледяной тон, от которого кровь стыла в жилах. Он сделал шаг вперед, в тень арки, став невидимым свидетелем.

Годрик стоял, выпрямившись, как жердь, преграждая путь Оливии, которая, судя по всему, направлялась в кухню. На ее лице был написан ужас.

— …И не обольщайся, дурочка, этими обновками, — шипел старик, и каждое слово било, как плеть. — Они лишь подчеркивают твое истинное положение. Они — милостыня, которую мой сын вынужден бросать тебе из чувства долга, потому что стыдно показать королевскому родственнику, с кем он связал жизнь. Ты думаешь, бархат скроет твои бока? Он лишь кричит о том, как много места ты занимаешь. Ты даже одеть себя достойно не в состоянии, всё приходится решать за тебя. Удивляюсь, как ты вообще выносила ребенка. И та, слава богам, хоть лицом в отца, а не в тебя, иначе с такой наследницей…

Ярость, белая и ослепляющая, ударила Лоренцу в голову. Он вышел из тени прежде, чем успел обдумать действия. Его шаги были бесшумными, но присутствие ощущалось сразу, как падение атмосферного давления перед бурей.

— И как давно, отец, ты взял за правило поливать грязью мою жену в моем же доме? — его голос прозвучал обманчиво мягко, почти ласково, и от этого стало только страшнее.