Книга Другая Оливия, страница 16 – Алиса Коршунова

Лоренц увидел их. Он не стал вытирать их пальцами. Он наклонился и губами, теплыми и удивительно нежными, поймал крошечную, дрожащую слезинку, скатившуюся к уголку ее рта. Этот жест, столь интимный и милосердный, сломал что-то в ее последних защитных укреплениях.

Он поставил ее на пол, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение подхватить на руки совсем иначе — как что-то хрупкое и бесценное. Лоренц сел на край их большой кровати, усадил ее к себе на колени и обнял так крепко и надежно, будто вокруг бушевала буря, а он был ее единственным укрытием.

Она замерла, все еще кусая губу до боли, из последних сил пытаясь удержать внутри бурю стыда, обиды и горького самоосуждения.

И тогда он положил ее голову себе на плечо. И начал покачивать. Медленно, ритмично, совсем как когда-то, должно быть, качали ее в детстве, или как она сама теперь качала Фрейю. Это простое, почти инстинктивное движение стало тем самым ключом, который открыл все шлюзы.

Тихие всхлипы переросли в глубокие, душераздирающие рыдания. Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда в жизни — не изящными дамскими слезами, а всеми силами своей израненной души.

Вся накопленная за месяцы, а может, и годы боль, вся горечь невысказанных обид, весь яд сомнений, которые вливал в ее уши Годрик, — всё это вырвалось наружу в потоке горячих соленых слез.

Она дрожала, вцепившись в его рубашку, прижимаясь лицом к его шее, к яремной впадине, ища там спасения, как испуганный зверек ищет тепла. Ее тело сотрясали спазмы, а он… Он просто держал ее. Крепко. Молча. Его ладонь медленно гладила ее спину, большие пальцы стирали влагу с ее щек, когда она на миг отрывалась, чтобы глотнуть воздух.

Шторм постепенно утихал, оставляя после себя изможденную, почти прозрачную тишину. Ее рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе угасли. Она лежала на его плече, обессиленная, но странно… легкая. Как будто вынесла наружу какую-то непомерную тяжесть.

Только тогда Лоренц заговорил, и его голос был низким, густым от непролитых собственных эмоций.

— Мне жаль. Жаль, что я был слеп. Жаль, что не увидел этого раньше, — он осторожно отстранил ее, чтобы посмотреть в глаза. Ее ресницы были слипшимися, нос покраснел, но в этих глазах уже не было прежней паники, только усталая открытость. — Если бы ты сказала мне… Я бы понял. Я бы положил этому конец в первый же день.

— Он твой отец, — прошептала она, как будто эти три слова были неопровержимым и исчерпывающим аргументом, оправдывающим любые страдания.

— А ты — моя жена, — он сказал это так просто и так безоговорочно, что у нее снова затуманилось в глазах. — И я не позволю никому причинять тебе боль. Ни отцу, ни королю, ни самому господу богу, если бы он спустился с небес. Единственный, кто имеет право судить тебя в этом доме, — это я. И знаешь что? — он мягко провел большим пальцем по ее скуле. — Я не нахожу в тебе ни одного изъяна. Ни одного. Потому что для меня ты безупречна.

— Я не безупречна, — она покачала головой, и свежая слеза скатилась по его пальцу. — Я… Я не такая, какой должна быть.

Порой самые важные слова остаются невысказанными. Их заменяют прикосновения, подарки и взгляды, которые говорят громче любых клятв

— Ты — именно такая, какой должна быть.