Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 17 – Ник Савельев

У очередного придорожного креста, где колея была особенно глубокой, а повозки замедляли ход, стояли двое. Старик в поношенном, но чистом коричневом кафтане, с лицом аскета, и маленькая девочка лет пяти. Она была похожа на куклу в скромном, но аккуратном платьице серого цвета, с белым воротничком. Её волосы были тщательно заплетены. Она просто стояла, прижавшись к старику, и смотрела на проезжающих огромными, спокойными глазами. Вся их поза кричала о достоинстве, попранном судьбой. Это был умелый, отточенный спектакль, рассчитанный на то, чтобы тронуть сердце — чтобы проезжавшие видели не попрошаек, а честных людей, с которыми приключилась беда.

Рука моя сама полезла в карман, нашла мелкую монету. На ходу я метнул серебряный лиар в их сторону. Монета блеснула на солнце и упала в пыль у самых ног старика. Он не бросился её подбирать, не залебезил. Медленно, с благородной скорбью, он склонил голову в почтительном поклоне. Девочка сделала маленький, идеальный реверанс. Их благодарность была безмолвной и стоической, будто они принимали не милостыню, а законную дань уважения. Наш фургон проехал мимо. Я оглянулся. Старик уже поднял монету, и они неспешно, не оглядываясь, шли прочь от дороги, к стоявшему в отдалении дому. Работа на сегодня была сделана.

Это была Франция, о которой не пишут в романах. Страна, где подавляющее большинство жило в грязи и нищете, зажатое между непосильными налогами и голодом. Я смотрел на эти поля, обработанные примитивными орудиями, на этих людей, чья жизнь была невероятно тяжела, и чувствовал, как во мне растёт странное чувство. Не жалость, а скорее острое, почти физическое осознание пропасти, отделявшей меня от этого мира.

«Семпер Августус», — вдруг пронеслось у меня в голове, и это слово прозвучало как насмешка. Я думал о будущих состояниях, о спекуляциях, о жизни в богатом Амстердаме, а мимо меня проплывал настоящий XVII век — вонючий, голодный и беспощадный. Знание о тюльпанах было моим билетом в будущее, но теперь я понимал, что оно же было и моей клеткой, отгородившей меня от этой реальности. Я всегда буду здесь чужаком.

— Скоро Понтуаз! — раздался голос возницы, обращённый к нам. — Будем там к обеду.

Я молча кивнул. Путь в Голландию оказался длиннее, чем я предполагал. И пролегал он не только через леса и деревни, но и через самые тёмные закоулки этого нового для меня, старого мира.

Солнце стояло в зените, когда мы достигли Понтуаза. Город был намного меньше огромного переполненного Парижа, но куда более ухоженный и спокойный. Он раскинулся на холме над извилистой Уазой, его силуэт определяла мощная круглая башня старого замка, напоминающая о временах, когда эти земли были яблоком раздора между французскими королями и нормандскими герцогами. Каменные дома с крутыми черепичными крышами теснились вдоль узких, но чистых улиц.

Мы пообедали в прохладной, затемнённой зале постоялого двора «У Золотого льва». Еда была вкуснее, чем я ожидал — тёмный хлеб с хрустящей корочкой, густая похлёбка из кролика с луком-пореем, кусок мягкого, острого сыра и молодое вино. Элиза ела с аппетитом, а Пьер Мартель, оживившись, пояснил, что Понтуаз славится своими фруктовыми садами и что этот сыр, вероятно, здешний, из окрестных деревень.

После короткого отдыха мы снова двинулись в путь. Полуденная жара висела над дорогой густым маревом, пыль уже не клубилась, а лежала на листьях придорожных кустов серым саваном. В повозке царило молчание, нарушаемое лишь скрипом колес и однообразным стрекотом кузнечиков в полях.