Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 16 – Ник Савельев

Голландия — другое дело. Это республика купцов, а не придворных. Там ценят не родословную, а умение считать деньги. И там я смогу отстроить свою жизнь заново, опираясь не на забытое прошлое, а на знание будущего.

Как сказал бы месье Мартель, бог указывает нам путь, а дьявол пытается с него совратить. К черту этот Париж.

Мои размышления прервал приближающийся всадник. Это был один из бретонских «волков», молодой парень. Он что-то быстро и взволновано проговорил капитану, указывая на темнеющую впереди полосу леса. Капитан, не меняясь в лице, дал короткую команду. Ритм движения сразу изменился. Повозки сомкнулись теснее, а всадники выдвинулись вперёд, вооружившись пистолетами.

— Что случилось? — спросил Мартель, и его голос дрогнул.

— Лес Монморенси, — крикнул капитан, подъезжая к нашему фургону. Его глаза бегали по опушке, выискивая движение в густой листве. — Дорога узкая, деревья подступают вплотную. Идеальное место для засады. Обычно это бродяги или дезертиры. Как правило, хватает простой демонстрации оружия, они трусливы как шакалы, не решатся на нас напасть, готов поручиться.

Я инстинктивно проверил, легко ли вынимается мой меч из ножен. Элиза притихла, её мечты о женихе на мгновение отступили перед суровой реальностью французской дороги.

Мы въехали в тень вековых дубов и буков. Солнце исчезло, сменившись зеленоватым, тревожным полумраком. Воздух стал прохладным и влажным, запах пыли сменился ароматом прелой листвы и хвои. Дорога действительно сузилась, заставляя наш обоз вытянуться в длинную, уязвимую цепь. Гул колес и цокот копыт теперь глухо отдавались в лесной тишине, и от этого становилось ещё тревожнее.

Однако вскоре лес Монморенси остался позади, так и не раскрыв своих опасных секретов. Ни одна тень не материализовалась в разбойника, ни одна ветка не хлестнула по лицу. Капитан охраны, проскакав вдоль всего обоза, крикнул: «Видите? Простая предосторожность! Эти шакалы боятся настоящей силы!» — на его лице сияла довольная улыбка.

Напряжение спало. Элиза снова погрузилась в свои мечты, Пьер Мартель окончательно расслабился и снова задремал, покачиваясь в такт мерной качке повозки.

А для меня начался самый долгий урок истории, какой только можно представить. Дорога на север превратилась в пыльный, живой музей. Она была узкой лентой, вьющейся между полями и частыми лесными массивами.

Мы не были одни на этом пути. Дорога кипела жизнью. Мимо нас, прижимаясь к обочине, брели усталые пехотинцы в потрепанных камзолах. Шли паломники с посохами и раковинами святого Иакова на шляпах, их лица светились фанатичной верой, которой я не мог понять. Проскакал, подняв тучу пыли, гонец в ливрее какого-то вельможи, яростно хлеставший взмыленную лошадь. Торговцы-одиночки толкали перед собой гружёные тюками тачки.

Но больше всего меня поразила не эта движущаяся масса, а то, что находилось по сторонам от дороги. Французская глубинка. Я вглядывался в неё, пытаясь найти хоть что-то от того романтичного образа, что хранился в моих обрывочных воспоминаниях. Вместо этого я видел суровую реальность.

Деревни были скоплениями сложенных из камня хижин с крошечными окнами-бойницами. Соломенные крыши, низко нависавшие над землёй, посерели от сырости. От домов веяло дымом. В некоторых деревнях были фахверковые дома с деревянными рёбрами балок и стенами, заполненными глиной или чем-то подобным. Возле одной такой деревни мы проезжали мимо выгона. Тощие, с выступающими рёбрами коровы и овцы с грязной, свалявшейся шерстью щипали траву. А рядом с ними, прислонившись к посоху, стоял пастух. Он был босой, в рваной рубахе, а его лицо, обветренное и почерневшее от солнца, казалось, было того же возраста, что и земля, по которой он ходил. Рядом вертелась огромная лохматая собака, больше похожая на волка. Она оскалилась на наш обоз, но не залаяла — лишь проводила нас умным, настороженным взглядом.