Книга Соломенные куклы, страница 67 – Софья Маркелова

— Вы живёте прошлым, случившейся трагедией, – неуверенно проговорил Лисицын.

— Потому что у меня ничего не осталось. Ни тела, ни надежд. И знайте же, что каждую ночь я жалею о том, что огонь не поглотил мою плоть до конца…

Из тесной узкой комнаты, в которой нечем было дышать, Иннокентий уходил на негнущихся ногах. Позади осталась Мария, измученная и обессиленная, а Лисицын словно побывал в том самом пожаре, увидел произошедшее своими глазами. Но ничем помочь бедной женщине он не мог, а вот позаботиться о собственном спасении ещё стоило.

Теперь он твёрдо знал, что ему следовало сделать. Мария дала ему надежду, которой он был лишён уже несколько дней. И, стараясь не обращать внимания на шёпоты, которые растревоженным ульем вновь начинали петь в его голове, Иннокентий скорее вернулся к себе домой.

Дом встретил его всё тем же приторным запахом расплавленного винила, который будто бы стал лишь ощутимей. С порога бросившись в комнату с коллекцией, Лисицын распахнул дверь и замер, невольно чувствуя, как его сердце сжимается в тревоге.

Но если он желал покончить со всеми этими шёпотами и голосами, то нужно было чем-то пожертвовать. Пусть даже Иннокентию Петровичу и пришлось бы отрезать от себя важную часть собственной жизни.

Перед ним стояли высокие шкафы, полки которых ломились от разнообразных грампластинок. Сколько лет Лисицын потратил на то, чтобы собрать всю эту коллекцию? Казалось, целую вечность. А сколько минут понадобится на то, чтобы её уничтожить?

Сходив на кухню за зажигалкой и тёплой водкой, Иннокентий вернулся в комнату и замер перед ближайшим шкафом, крепко сжав челюсти.

Те шёпоты родились в огне, в человеческой боли и агонии, которая терзала умиравших в страшных мучениях работников завода. Духи помнили о том пламени, они боялись его до сих пор.

— Даже если ты сожжёшь нашу пластинку, ничего не изменится, – прошептал в голове Иннокентия нежный женский голос.

— Мы живём в чёрном виниле, в звуках и в молчании, – напомнил мужской голос.

— Я уничтожу всё то, что вам нужно для существования. Как вы уничтожили Брамса, который был нужен мне, – твёрдо сказал Лисицын и щедро плеснул водки на шкаф.

– Что ты творишь?

– Он хочет сжечь всё!

В голове Иннокентия мгновенно заголосили шёпоты, пытавшиеся повлиять на него и в последнюю минуту успеть взять контроль над телом. Но они были слабы, а Лисицын уже залил всю комнату горючим спиртным и выкинул бутылку на пол, оставляя дорожку до порога. Стараясь не отвлекаться и не вслушиваться в шёпоты, он скорее покинул комнату и поджёг шлейф водки.

Пламя взвилось, мгновенно разбежавшись по полу и стенам голубоватой волной. Но Иннокентий уже выбежал из дома, памятуя о предупреждении Марии – дым от плавящегося винила мог отравить его.

– Нет! Огонь!

— Пожар! Пожар! – надрывались голоса.

Лисицын отбежал на достаточное расстояние и только потом обернулся. Его голова пухла от роящихся там шёпотов, но чем сильнее становилось пламя, уже давно выбравшееся из комнаты, тем тише становились голоса, словно понемногу угасая. Они вопили о боли, кто-то плакал от страха, а другие надрывно кашляли, будто задыхаясь от дыма. Они обеспокоенно метались из стороны в сторону в истерзанном разуме Иннокентия Петровича, рассыпаясь на части, пожираемые пламенем, которое уничтожало винил в доме.