Книга Соломенные куклы, страница 64 – Софья Маркелова

– Брак, брак, разбитая, нормальная, брак…

– Это же невозможно! Это просто невозможно!

– «Кто послал их на смерть…»

– Обречённость сжирает меня, как пламя.

— Я же сказал, что не стану вас слушать! Убирайтесь прочь, духи! – вскочил с места Иннокентий.

— Но ты хотел слушать, и ты слушаешь, – возразил ему кто-то в потоке шёпотов.

— Не желаю! – отчаянно выкрикнул Лисицын и как можно плотнее закрыл себе уши, обрывая все звуки.

Несколько мгновений стояла блаженная тишина, а после голова Иннокентия Петровича взорвалась десятками кричащих голосов. Они шептали и вопили так громко, будто под черепной коробкой у Лисицына кто-то включил радио.

– Слушай!

– Мы везде.

– Мелодия рождает смысл…

– Боль! Пламя!

Иннокентий испуганно вскрикнул, осознавая, что больше никакой защиты от шёпотов у него не было. Он бросил к шкафам с музыкой и, не разбирая, принялся хватать любые пластинки.

— Я заглушу вас! Я не стану вас слушать! Умолкните!

Трясущимися руками ставя в проигрыватель одну пластинку за другой, Лисицын всё не мог поверить происходящему. Ни один из дисков, которые он пытался послушать, чтобы заполнить голову музыкой и изгнать из неё шёпоты, не издавал ни звука. Музыки не было слышно или же она и вовсе отсутствовала – винил крутился, а Иннокентий различал лишь бесконечное множество шёпотов, что заполняли его разум.

– Слушай! Слушай!

– Мы избавим тебя от тишины.

Лисицын впился пальцами в виски, но боль была слабой, а сопротивляться шёпотам было слишком сложно. Нельзя не слушать то, что говорит прямо внутри головы.

— Я-я не сдамся! Я отказываюсь подчиняться вам и слушать вас! – в последней попытке простонал Иннокентий, чувствуя, как болит у него голова, разрываясь от сущностей, населивших её.

— Ты уже наш, – раздался тихий женский смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков.

– Ты уже один из нас.

— Я избавлюсь от вас! Смерть Брамса не будет напрасной!.. – слабо выкрикнул Иннокентий Петрович, а после сознание покинуло его, сдавшись под натиском шёпотов.

И безвольное тело упало на пол.

В лицо Лисицыну светил яркий солнечный луч. Он недовольно зажмурил глаза плотнее и хотел перевернуться на другой бок, чтобы поспать ещё немного, но, к своему удивлению, понял, что лежит на жёстком полу и никакого одеяла рядом нет.

Резко сев, Иннокентий растерянно огляделся по сторонам, пытаясь вспомнить, где же он находится.

Лисицын сидел на полу собственной кухни. Обеденный стол был перевёрнут, а вся его поверхность оказалась утыкана кухонными ножами. Внизу валялось множество осколков от разбитой посуды, которые перемежались с лужами воды. Всюду царил беспорядок и разгром.

— Боже мой, что же тут произошло? – спросил сам у себя Иннокентий, но почти сразу же его внимание привлёк ещё один интересный факт.

Его левая рука была пристёгнута простым пластиковым хомутом к газовой трубе. Тонкая шлейка так сильно перетянула кисть, что кожа стала багровой. Он попытался освободиться, но это было не так просто; в итоге мужчина смог дотянуться до куска разбитого стекла неподалёку и перепилил пластик.

Голова болела, а обе ушные раковины оказались покрыты коркой запёкшейся крови.

И в тот момент память начала фрагментами возвращаться.

Вся прошла ночь была похожа на один бесконечно долгий кошмар. Иннокентий то приходил в себя, то вновь падал в пучину безумия, когда шёпоты завладевали его сознанием. Они издевались над его телом, принуждая делать то, что Лисицын никогда не согласился бы сделать по своей воле: голоса обещали ему избавление от всего на свете за то, что он убьёт себя. Но Иннокентий Петрович сопротивлялся, он отводил от себя смерть несколько раз за эту ночь, успевая прийти в сознание за несколько мгновений до верной гибели – выбрасывая осколок стекла, которым должен был перерезать себе горло, всплывая из наполненной водой ванной или же отпрыгивая прочь от распахнутого окна.