Онлайн книга «Соломенные куклы»
|
Французский бульдог по кличке Брамс удобнее устроился на своём хозяине и преданно заглянул ему в глаза, чуть повернув голову на бок. Его чёрные округлые уши легко дрогнули. — Ну что, мой хороший? – Иннокентий мягко улыбнулся, рукой поглаживая собаку по спине. – Сегодня у нас богатое пополнение коллекции. Только взгляни: «La Corde Raide» 77-го года и прекрасно сохранившаяся пластинка 81-го года – «Ma Vie Est Une Chanson» Мирей Матьё. А я даже и не подозревал, что она может быть у кого-нибудь в нашем городе. Брамс внимательно слушал тихий голос хозяина, будто понимал, о чём тот говорил. — Хотя для начала, прежде чем приступать к десерту, давай-ка вот что послушаем. Иннокентий взял с журнального столика, стоявшего неподалёку от кресла, отложенную в сторону пластинку без этикеток, упакованную лишь в один внутренний конверт. — Что же такое мог слушать этот Федосов? – покрутив в руках винил, Лисицын перевёл взгляд на Брамса, который высунул розовый язык и продолжал послушно сидеть на коленях хозяина. – Я помню, лет пять назад удалось мне пересечься с ним на одной барахолке. Тогда все продавцы только и говорили, что сам господин Федосов изволил почтить своим присутствием торговые ряды и ищет необыкновенные пластинки. И я ещё подумал, какой он, наверное, особенный должен быть человек, раз о нём говорят с придыханием, а его выбор винила обсуждают на всех углах. Любопытно было бы узнать о его собственных музыкальных вкусах. Брамс беспокойно завозился, царапая подпиленными когтями домашние штаны Иннокентия. — И зачем я только тогда к нему подошёл, Брамс? До сих пор вспоминаю, и самому стыдно становится… Он стоял у какого-то прилавка, лысеющий, в клетчатом пиджаке, в протёртых на коленках брюках, но зато в лакированных ухоженных туфлях. Такой одновременно нелепый и статный образ. Я подошёл, представился, начал какую-то невразумительную вежливую беседу, а он просто развернулся и ушёл. В первое мгновение мне показалось, что он мог меня не расслышать, но нет. Едва я подошёл вновь, как он злобно сверкнул своими чёрными глазами и шикнул на меня, как на какую-то дворняжку: «Пошёл отсюда, побирушка». И в тот момент я понял, что нам с ним не по пути. Он – человек бескультурный, с гнильцой… Чуть покряхтев, по-старчески поводив плечами, Иннокентий протянул руку к проигрывателю на журнальном столике и положил безымянную пластинку на диск. Сняв заглушку с звукоснимателя, он щёлкнул тумблером, опуская иглу на винил. — Однако люди благоговели перед ним вовсе не из-за тяжёлого характера, а из-за его отношения к музыке и собственной коллекции, Брамс. Понимаешь? И для меня безмерно важно знать, что же любил этот склочный старик… Послышалось шуршание иглы, мягко скользившей по канавкам. Лисицын, положив ладонь на загривок пса, закрыл глаза и растёкся по креслу, приготовившись впитывать музыку всеми фибрами души. А игла всё бесцельно царапала пластинку, не высекая ни единого звука. Прошла минута, а затем другая, но Иннокентий, как он ни вслушивался, не мог различить ничего, кроме шорохов. — Весьма странно. Лисицын решительно остановил воспроизведение, перевернул пластинку и вновь установил иглу. На этой стороне шуршание словно бы стало громче и объёмнее. Оно наполнило собой комнату, пропитало все стены, заклубилось в углах, словно туман, и проникло в шкафы, вливаясь терпким ядом в каждую пластинку коллекции. Но Иннокентий этого не заметил – он лишь напряжённо прислушивался к винилу, нахмурив кустистые брови, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, вычленить из шёпота иглы мелодию или любые иные звуки. |