Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 4 – Альма Смит

Я почувствовала, как холодеет внутри. Созвать старейшин — это уже публично, навсегда. Пятно на всю жизнь.

— Почему ты сказала, что это мой телефон? — спросила я тихо, не глядя на нее.

Она вздрогнула.

— Я… я испугалась. Ты же видела его. Он бы убил меня. А тебя… тебя он просто проучит. Ты же старшая. Ты сильная.

В ее голосе звучали заученные, чужие слова. Как будто она повторяла чью-то мысль.

— Я не сильная, — сказала я просто. — Мне страшно.

Она вдруг присела на корточки передо мной. Ее лицо стало живым, умоляющим.

— Аля, послушай. Нужно продержаться немного. Я все улажу. Я поговорю с… с ним. Он все поймет. Он же хороший, в глубине души. Потом… потом можно будет все объяснить. Скажем, что это была шутка. Или что телефон действительно взломали. Главное — сейчас не горячиться.

— С кем поговоришь? — уточнила я.

Она заморгала, отводя взгляд.

— Ну… с отцом. Когда он остынет. Или с мамой. Она за тебя.

Она лгала. Я это видела. Видела, как бегают ее глаза, как нервно теребят край платка. Но у меня не было сил давить. Пусть думает, что я верю.

— Хорошо, — сказала я. — Уладь.

Ее лицо осветилось. Она даже улыбнулась — быстрой, неестественной улыбкой.

— Обязательно. Ты же моя сестра. Я не оставлю тебя.

Она ушла. Я слышала, как щелкнул замок. Но засов на этот раз не задвинули. Видимо, решили, что я и так никуда не денусь.

День тянулся медленно. Я сидела на топчане, смотрела в окно. Видела клочок неба, ветку яблони. Слышала, как к нам во двор зашел Ислам. Его шаги были уверенными, тяжелыми. Он говорил с отцом о чем-то — о поставках запчастей, о новой дороге в райцентр. Обо всем, кроме меня.

Потом шаги приблизились к складу. Я замерла. Но он прошел мимо — в дом.

Вечером Эльвира снова принесла еду. Плов на этот раз. Она поставила миску, но опять задержалась.

— Ислам тут был, — сообщила она как бы между прочим. — Говорит, что нужно решать быстрее. Что долгое ожидание — тоже позор.

— Что он предлагает? — спросила я.

— Он… он хочет поговорить с тобой завтра. Объяснить все. Возможно, найти выход.

— Какой выход?

— Не знаю. Но он умный. Он что-нибудь придумает.

Она говорила о нем с какой-то странной уверенностью. Как о союзнике. Это резануло слух.

— Ты с ним много общаешься сейчас? — спросила я.

Она нахмурилась.

— Немного. Он же член семьи. Поддерживает нас. Маму, меня.

— А что насчет… Льва? — произнесла я это имя впервые. Оно было чужим, липким.

Эльвира побледнела.

— Не говори о нем. Забудь. Ты же не знаешь никакого Льва. Ты вообще ничего не знаешь. Запомни это.

В ее голосе прозвучала сталь. Приказ. Я смотрела на нее и не узнавала. Это была не та испуганная девочка, которая плакала во дворе. Это был кто-то другой. Холодный и расчетливый.

— Я стараюсь забыть, — сказала я честно.

— И правильно. Все наладится.

Она ушла. На этот раз я услышала, как она разговаривает с кем-то в сенях. Низкий голос отвечал ей. Ислам. Я не различала слов, но тон… тон был спокойным, почти ласковым. Так он раньше разговаривал со мной, когда мы только поженились.

Потом голос Эльвиры засмеялся — тихим, счастливым смешком. И шаги их затихли вместе, в глубине дома.

Ночью я не могла уснуть. В голове крутились обрывки. Ее страх в первую минуту. Ее странное спокойствие сейчас. Ее уверенность в Исламе. Его холодность ко мне и его присутствие здесь, в доме, где я в заточении.