Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 2 – Альма Смит

— Алия? Это правда?

В горле стоял ком. Я видела, как Эльвира плачет — настоящие слезы катятся по ее щекам. Она вся сжалась, маленькая, испуганная. Моя младшая сестра. Которую я защищала всегда. От собак, от насмешек, от гнева отца за двойки. И я поняла, что должна сделать это снова. Сейчас. Иначе его гнев раздавит ее.

Я сделала шаг вперед. Отделила себя от стены, к которой прислонилась. Голос мой был чужим, плоским.

— Да. Это мой телефон. Моя переписка. Прости меня, отец.

Тишина во дворе стала абсолютной. Даже ветер стих. Потом отец издал звук, похожий на стон. Мама ахнула и закрыла лицо руками. А я смотрела на Эльвиру. Она подняла на меня глаза. И в них, среди слез и испуга, я увидела слабую, ужасную искру. Искру облегчения.

Тишина после моего признания длилась, может, три секунды. Но они растянулись в бесконечность. Я видела, как меняется лицо отца. Сначала — непонимание. Потом — щеки налились темно-красным цветом. Вены на шее вздулись. Он бросил телефон на землю, как будто он жёг пальцы.

Мама закричала. Нет, не закричала — завыла. Тонко, по-собачьи. Она упала на колени, схватилась за голову.

— Алия… дитя моё… нет…

Отец перевёл взгляд с меня на Эльвиру. Его глаза были стеклянными.

— Ты. Иди в дом. Закройся в комнате. Чтобы тени твоей здесь не было.

Эльвира кивнула, быстрыми мелкими шажками почти побежала к крыльцу. Она не посмотрела на меня ни разу. Её плечи были сгорблены, но в беге чувствовалось дикое облегчение. Ловушка захлопнулась не для неё.

Остались мы трое во дворе. Я, отец и рыдающая мать.

— Почему? — спросил отец. Один-единственный раз, и голос его треснул.

Я не знала, что ответить. Потому что она сестра? Потому что испугалась за неё? Эти слова застряли комом в горле. Я молчала, опустив голову. Смотрела на свои тапочки, на крашеные голубые полы. Лучше бы я смотрела ему в глаза.

Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло потом, табаком и гневом.

— Я растил святую. А ты… ты оказалась гнилой внутри. Под покрывалом благочестия — грязь. С кем? Кто этот Лев?

— Не знаю, — прошептала я. Губы почти не слушались.

— Как не знаешь? Ты же переписывалась! — он замахнулся.

Я зажмурилась, втянула голову в плечи. Но удара не последовало. Отец не бил женщин. Никогда. Он лишь тяжело дышал надо мной. Потом отступил.

— С сегодняшнего дня ты никто. Не дочь мне. Не жена Исламу, пока не разберусь. Твоё место — в маленькой комнате, на складе. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Будешь ждать моего решения. И решения мужа.

Мама поднялась с земли, подошла, хотела обнять. Отец рыкнул на неё:

— Не смей! Она осквернена. Не подходи.

Рука матери повисла в воздухе. Её глаза были полы страданием. Она потянулась ко мне, но отец взял её за плечо и грубо развернул к дому.

— Иди. И запереть её.

Мама поплелась, оглядываясь через плечо. Я стояла одна посреди двора. Солнце уже пригревало, но мне было холодно, до дрожи.

Маленькая комната на складе. Бывшая кладовка для старых вещей. Там пахло пылью, орехами и мышами. Мама наспех постелила на топчан тонкий матрас, кинула подушку и одеяло. Принесла кувшин с водой и кусок хлеба.

— Почему, дочка? — спросила она шёпотом, пока отец был за дверью. — Зачем ты это сделала?

Я только покачала головой. Не могла говорить. Она хотела погладить меня по волосам, но дверь распахнулась. Отец стоял на пороге.