Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 3 – Альма Смит

— Вон.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул ключ в замке. Потом — звук задвигаемого на улице тяжёлого засова. Чтобы наверняка.

Я села на топчан. В комнате было одно маленькое запылённое окошко под потолком. Через него падал столб света с кружащейся в нём пылью. Я смотрела на этот свет и не могла думать. В голове была пустота, гудел одинокий ветер.

Прошло несколько часов. Я слышала звуки дома — голос Эльвиры (она уже не плакала), стук посуды, шаги. Мой мир сузился до этого сарая. До запаха плесени.

Вечером пришёл Ислам. Я услышала голоса во дворе — низкий, спокойный голос мужа и гневный, взволнованный голос отца. Потом шаги приблизились к сараю. Засов скрипнул, ключ повернулся.

В дверях стоял Ислам. Высокий, широкоплечий. Лицо его было строгим, как у судьи. Он вошёл, оглядел мою клетку. На его лице не было ни капли жалости. Только холодное изучение.

— Правда, что ли? — спросил он без предисловий.

Я кивнула, не в силах лгать ему в глаза. Пусть думает, что это я. Пусть.

Он медленно покачал головой.

— Я такого от тебя не ожидал. Ты, которая в мечеть каждую пятницу. Коран читает. А сама… с каким-то Львом.

Он произнёс это имя с таким отвращением, что меня передёрнуло.

— Ислам… — начала я, но он резко поднял руку.

— Молчи. Твой отец сказал — ты больше не моя жена. Пока не будет покаяния. Пока я не решу.

Он подошёл ближе, наклонился. Его дыхание пахло мятной жвачкой.

— Зачем, Аля? У тебя же всё было. Я, дом, уважение. Тебе мало?

В его глазах читалось что-то ещё, помимо гнева. Раздражение? Нервозность? Я не поняла тогда.

— Мне жаль, — выдавила я.

— Жаль, — повторил он без выражения. — Сиди тут. И подумай о своём поведении. Отец прав — позор на весь род. Мне теперь в глаза людям смотреть стыдно.

Он развернулся и ушёл. Дверь снова закрыли. Но в этот раз я слышала, как он говорил с отцом уже спокойнее, убедительнее.

— Не волнуйтесь. Я разберусь. Если это правда её телефон — значит, будет нести ответственность. Я своё решение объявлю позже.

И потом, уже совсем тихо, но я поймала обрывок:

— …Эльвира бедная, вся в истерике, боится теперь даже на улицу выйти…

Их голоса затихли. Наступила ночь. В комнате стало холодно. Я закуталась в одеяло, но оно не грело. Из-за стены доносился смех — включённый телевизор в доме. Кто-то смотрел комедию. У них там была жизнь. А я здесь, в темноте, с чужим грехом на душе.

Под утро я наконец заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от страха и от стыда, которого не должно было быть. Но больше всего — от жуткого, ледяного одиночества. Будто меня вырезали из большой теплой картины и выбросили на мороз. И все, кто был на той картине, отвернулись.

На третий день мне принесли еду. Не мама — ей, видимо, запретили. Эльвира. Она поставила на пол миску с супом и лепешку. Стояла в дверях, пряча глаза.

— Спасибо, — прошептала я. Голос мой был хриплым от молчания.

Она кивнула, но не уходила. Переминалась с ноги на ногу. Смотрела куда-то в угол, где лежала паутина.

— Как… как ты? — спросила она наконец.

— Живу, — сказала я и попробовала суп. Он был пересолен. Мама никогда так не делала.

Наступила неловкая тишина. Она должна была уйти, но не уходила. Будто ждала чего-то.

— Отец… он очень зол, — проговорила она быстро. — Говорит, нужно созвать старейшин. Решать твою судьбу. Ислам настаивает на скором решении.