Книга Не кошерно, страница 36 – Лебрута алей Ла

— Мама, повтори.

— Не заставляй меня.

— Мне показалось, ты сказала...

— Я была неправа! — она всплёскивает руками. — Вот! Сказала! Довольна?! Записывай! Передавай потомкам! Твоя мать признала ошибку! Раз в жизни! Больше не будет!

— В чём неправа?

Она вздыхает.

Берёт мои руки.

Её пальцы — тёплые, слегка дрожат.

— Я всю жизнь говорила тебе — мужчины уходят. Все. Всегда. Не верь, не надейся, не привязывайся. Выходи за Аркадия, у него «Тойота» и стабильность.

— Ты это действительно говорила. Регулярно.

— И я была... — слово застревает у неё в горле, как кость, —...неправа.

— Почему?

— Потому что этот твой... Давид... — она произносит его имя, как будто пробует незнакомое блюдо, — он просидел под твоей дверью семь часов.

— Шесть с половиной.

— Семь! Любовь Михайловна засекала по минутам! Звонила мне каждые полчаса! Я всё записывала!

Конечно записывала.

Конечно.

Любовь Михайловна — глаза и уши подъезда.

Мама — главный штаб.

У меня никогда не было шансов на личную жизнь.

— И что? — спрашиваю.

— И то! Твой отец не высидел бы и пятнадцати минут! Он ушёл за хлебом — и вернулся через три года! С секретаршей! Этот твой Игорь — тоже! Написал сообщение и исчез! А этот... Давид... Семь. Часов. На бетоне. Без еды. Без воды. Без телефона.

— Телефон у него был.

— Не перебивай! Суть в том, что... — она сглатывает, —...он не ушёл. Он сидел. И ждал. Пока ты не будешь готова.

Молчу.

Она права.

Он ждал.

Когда я была не готова — ждал.

Когда я кричала на него через дверь — ждал.

Когда я говорила «уходи» — не ушёл.

— Это, — мама поднимает палец, — кошерно. Понимаешь? Не «Тойота». Не стабильность. Не Аркадий с его ушами, из которых растут волосы. Это — кошерно. Мужчина, который ждёт. Мужчина, который возвращается. Мужчина, который сидит на бетоне семь часов ради моей дочери.

— Шесть с половиной, — повторяю машинально.

— Семь! Я округляю в твою пользу! Так делают все еврейские матери!

Свадьба — небольшая.

Сорок человек.

Никаких голландских лебедей.

Никаких оркестров из Вены.

Никаких тортов в семь ярусов, для которых нужен инженер.

Просто — люди, которых мы любим.

Мама — плачет в первом ряду.

Тётя Соня — прилетела из Хайфы, привезла троих кандидатов «на всякий случай», но кандидаты ей больше не нужны.

Женя — в платье с декольте до пупка, отвлекает на себя всех мужчин, включая раввина.

Нана — прилетела из Тбилиси с двумя чемоданами хачапури.

Тамара — тоже здесь, но смотрит на грузинского парня, который приехал с ней, так что опасность миновала.

Лия и Марк — сидят в третьем ряду, держатся за руки, смотрят на нас, и я думаю: вот с чего всё началось. С этой женщины в аэропорту. С её веры в незнакомку.

И — он.

Давид.

Стоит под хупой.

Смотрит на меня.

Этими своими глазами.

В которых — всё.

Иду к нему.

Медленно.

Ноги не держат.

Платье — простое, шёлковое, без кринолина и страз.

Букет — белые розы.

Сердце — в горле.

Он улыбается.

Я улыбаюсь.

Мама рыдает громче.

Тётя Соня шепчет молитву.

Раввин терпеливо ждёт.

— Рита Гольдман, — говорит раввин, — согласна ли ты взять этого мужчину в мужья? Любить его, уважать, поддерживать — в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит вас?

Смотрю на Давида.

На это лицо — которое знаю наизусть.

На эти глаза — в которых до сих пор голод. После девяти месяцев — голод. Как в первый день.