Книга Не кошерно, страница 34 – Лебрута алей Ла

— Могу.

— Не можешь.

— Могу!

— Тогда почему ты мокрая?

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Пятница.

Мы выходим из квартиры.

Впервые за десять дней.

В магазин.

За едой.

Потому что курьеры уже смотрят на нас как на психов.

Идём по улице.

Держимся за руки.

Люди — смотрят.

Может, потому что мы оба — с безумными глазами.

Может, потому что у меня засосы на шее.

Может, потому что он смотрит на меня так, будто готов взять прямо здесь. На улице. Среди прохожих.

— Давид.

— Что?

— Перестань так смотреть.

— Как?

— Как будто хочешь меня съесть.

— Хочу.

— Мы в общественном месте.

— И что?

— И — нельзя.

— Почему?

— Потому что... потому что...

Он затаскивает меня в подворотню.

Тёмную.

Пустую.

Прижимает к стене.

— Давид! Здесь могут увидеть!

— Пусть смотрят.

— Это неприлично!

— Это — жизнь.

Его рука — под моим пальто. Под свитером. На голой коже.

Я вздрагиваю.

От холода.

От его прикосновения.

От безумия происходящего.

— Мы не будем делать это в подворотне...

— Не будем, — соглашается он.

И убирает руку.

Я — разочарована.

Чёрт.

— Но дома — будем, — добавляет. — Много раз. Пойдём. Купим еду. И вернёмся.

— А как же прогулка?

— В следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы покупаем еду.

Быстро.

Очень быстро.

До дома — почти бежим.

Суббота.

Шаббат.

Снова.

Бабушка уже, наверное, не просто переворачивается в гробу — она там танцует от возмущения.

«Рита, что ты делаешь?! В святой день?!»

Грешу, бабушка.

Много.

Сладко.

Громко.

Он — между моих ног.

Его язык — творит чудеса.

Я — вцепилась в простыню.

Белую.

Теперь — мятую.

Мокрую.

— Давид... Давид... Давид...

Он не отвечает.

Рот занят.

Я кричу.

В подушку.

В потолок.

В субботу.

Прости, бабушка.

Не могу остановиться.

Не хочу.

Воскресенье.

Две недели.

Четырнадцать дней.

Триста тридцать шесть часов.

Мы лежим в кровати.

Уставшие.

Счастливые.

Измотанные.

Я смотрю в потолок.

Тот самый потолок, который рассматривала ночами — месяцами — годами.

Тогда он казался — приговором.

Теперь — просто потолком.

— Давид.

— М?

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Это как отпуск.

— Что — как отпуск?

— Эти две недели. С тобой. В этой квартире. Это — как отпуск. Которого у меня не было больше десяти лет.

Он поворачивает голову.

Смотрит на меня.

— Десяти лет?!

— Одиннадцати, если точно.

— Ты не отдыхала одиннадцать лет?!

— Я организатор свадеб. Была. Все отпуска — чужие свадьбы. Все выходные — чужие праздники. Все дни — работа, работа, работа.

— Это ненормально.

— Это — жизнь. Была жизнь.

— А теперь?

— А теперь — отпуск. Полноценный. Две недели. Как по трудовому договору.

Он смеётся.

— Как по трудовому договору?

— Ну да. Двадцать восемь календарных дней положено. Я взяла четырнадцать. С продолжением.

— То есть мы — официальный отпуск?

— Получается так.

— И что мы делаем в этом отпуске?

— Отдыхаем.

— Это называется — отдыхаем?!

Он обводит рукой комнату.

Смятая постель.

Одежда на полу — моя и его, вперемешку.

Следы от бокалов на тумбочке.

Царапины на его спине.

Синяки на моих бёдрах.

Общий хаос и разрушение.

— Это называется — активный отдых, — говорю.

Он хохочет.

Громко.

От души.

Заразительно.

Я смеюсь вместе с ним.

Первый раз за долго — смеюсь так.

Без причины.

От счастья.

— Рита.

— Что?

— Я хочу, чтобы у тебя был отпуск каждый день.

— Это невозможно.