Книга Не кошерно, страница 3 – Лебрута алей Ла

— Действительно.

— Ты понимаешь, что будет?

— Хаос. Скандал. Проклятия. Возможно — суды.

— И тебя это не пугает?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня — секунду, две.

— Меня пугает провести жизнь с женщиной, которую я не выбирал. Всё остальное — детали.

Отворачивается.

Ведёт дальше.

Москва мелькает за окном — серая, декабрьская, чужая.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Закрываю глаза.

Что я наделала?

И почему мне так хорошо?

Если ты читаешь это и узнаёшь себя — в пустой квартире, в вопросах мамы, в двадцати седьмом чужом празднике — знай: эта книга для тебя.

И нет, я не скажу, что всё будет хорошо.

Скажу другое: иногда надо просто сесть в чёртову машину.

Внуково. Частный терминал.

Никаких очередей, никаких проверок — только вежливый охранник, который кивает Давиду как старому знакомому.

Самолёт ждёт на взлётной полосе. Белый, элегантный, с надписью «Markovich Aviation» на борту.

— Это твой?

— Был папин. Подарок на тридцатилетие. Теперь — единственное, что он не успеет отобрать.

— Почему не успеет?

— Потому что оформлен на меня. Юридически — мой. Папа об этом пожалеет, но поздно.

Мы поднимаемся по трапу.

Внутри — как в журнале. Кожаные кресла цвета слоновой кости. Бар красного дерева. Мягкий свет. За шторкой — спальня.

Я никогда не летала на частных самолётах. Даже бизнес-классом — только раз, когда богатый клиент оплатил билет на конференцию.

Сейчас я стою посреди этой роскоши — в рабочем костюме, с треснутым телефоном, с жизнью, которую только что взорвала.

— Куда летим, босс? — спрашивает пилот из кабины.

Давид смотрит на меня.

— Тбилиси, — говорю. — Грузия.

— Почему Грузия?

— Там хачапури. И там меня точно не будут искать.

Он усмехается.

— Тбилиси, — говорит пилоту. — Полный газ.

Взлетаем.

Москва становится маленькой — сначала кукольной, потом — точкой, потом — ничем. Исчезает в облаках.

Вместе с ней исчезает моя старая жизнь.

Я сижу в кресле, смотрю в иллюминатор. Руки всё ещё дрожат. Сердце всё ещё колотится.

Давид наливает виски. Два бокала.

— За побег.

— За безумие.

— Это одно и то же.

Чокаемся. Пьём.

Виски обжигает горло. Тепло разливается по телу. Руки перестают дрожать.

Молчим.

Облака за окном — бесконечные, белые, как вата.

Потом он спрашивает:

— Почему села в машину?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Вру.

Пауза.

— Ладно, — говорю. — Знаю. Потому что мне тридцать восемь лет. Двести семнадцать чужих свадеб. Ноль — своих. Пустая квартира, в которой только я и кошка. Мама, которая звонит каждый день с одним вопросом. И ни одного — ни одного — сумасшедшего поступка за всю жизнь.

— А теперь?

— Теперь — есть.

Он кивает.

— Хороший повод.

— А ты? Почему сбежал?

— Потому что устал.

— От чего?

— От всего. От отца, который решает за меня. От невесты, которую выбрал он. От жизни, которую он спланировал до моей смерти. От себя — который двадцать лет это терпел.

— Двадцать лет?

— С четырнадцати. Когда мама умерла. После этого отец стал... другим. Контролирующим. Каждый мой шаг — по его сценарию. Школа, университет, работа, женщины. Всё — его выбор.

— И ты терпел?

— Терпел. Потому что проще. Потому что страшно. Потому что не знал, что можно иначе.

— А теперь знаешь?

— Теперь — попробую узнать.

Он смотрит на меня.

Прямо. Без улыбки.