Книга Четыре дороги домой, страница 63 – Лебрута алей Ла

Фейерверки. Салюты. Где-то — Красная площадь, где-то — Воробьёвы горы. Грохотало так, будто война. Но это не война. Это праздник. Девять миллионов человек кричат одновременно: «Ура! Мы дожили! Ещё один год! Ещё один шанс сделать всё по-другому!»

Никто не делает по-другому.

Все повторяют ошибки.

Как я.

Лия прижалась ко мне теснее. Голова на плече. Волосы пахли лаком для волос и её духами — теми самыми, которые она носит двадцать пять лет. Я не знаю название. Просто знаю запах. Он — дом. Он — Лия. Он — всё, что было, есть и будет, между нами.

Прошептала:

— Спасибо.

— За что? — шёпотом тоже, чтобы Тенгиз не слышал.

— За этот год. За каждый день. За то, что ты — рядом.

Я целовал её в висок. Обнимал крепче. Чувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, счастливо.

И думал: вот она, правда. Вот то, ради чего живут. Вот то, что я даю ей — кусочками, осколками, четвертинками — но даю. И ей хватает. Ей достаточно. Она счастлива. Сейчас. В этот момент. На этом балконе. В моих объятиях.

Она не знает.

Не догадывается.

Не хочет знать.

И это — милосердие?

Или жестокость?

Первое января — Марина.

Подмосковье. Коттеджный посёлок «Лесная поляна». Дом тринадцать.

Снег по колено. Мороз минус пятнадцать. Но солнце — яркое, ослепительное, зимнее. То солнце, которое не греет, но заставляет щуриться и верить, что мир прекрасен, даже когда нос отмерзает.

Снег скрипит под ногами. Хрустит. Поёт. Как будто идёшь по сахару, по звёздам, по всему хрупкому и красивому, что боишься сломать одним неосторожным движением.

Весь мир — открытка с выставки. Деревья в снегу. Дома в снегу. Заборы в снегу. Даже машины превратились в белые холмы.

Девочки увидели меня, когда я ещё не вышел из BMW.

Выбежали. Босиком. В домашних штанах. В свитерах. Без курток. Без шапок. Без здравого смысла.

Марина кричала вслед: «Девочки! Обуйтесь! Простудитесь!» — но они не слушали. Они видели папу. Всё остальное — не важно.

Повисли на мне, едва я открыл дверь. Обе сразу. Стратегия окружения. Двойная атака с флангов. Военная операция, выполненная безупречно.

— Папа приехал!

— Папа!

— Мы ждали!

— Мы думали, ты не успеешь!

— Мы смотрели в окно!

— Целый час!

— Нет, два!

Голоса сливались. Одна начинала — вторая заканчивала. Как хор. Как песня в два голоса. Как всё, что звучит красиво, когда сливается воедино.

Пять минут не отпускали.

Обнимали. Целовали — в щёки, в нос, в лоб. Проверяли — настоящий ли. Не голограмма. Не папа из телефона, который звонит по вечерам и говорит «скоро, девочки, скоро приеду».

Настоящий. Живой. Тёплый. С бородой, которая колется. С руками, которые поднимают их обеих одновременно, и им это нравится — они хохочут, визжат, просят: «Ещё! Ещё раз!»

— Я не цирковой силач, — смеюсь.

— Но ты сильный! — Соня.

— Самый сильный! — Саша.

— Ладно, последний раз.

Поднимаю. Кружу. Они визжат от восторга. Марина смотрит с крыльца, и у неё на лице — та самая улыбка. Которую я люблю. Мягкая. Тёплая. Без претензий. Без «где ты был». Просто — «я рада, что ты здесь».

Марина стояла на крыльце.

Не бежала. Не кричала. Просто — стояла. И улыбалась. Улыбка до ушей. Улыбка, которая говорит: «Я знала. Я верила. Ты обещал — ты приехал».

Свитер с оленями.

Красный. Вязаный. Олени белые, с красными носами, как у Рудольфа. Уродливый свитер. Но на ней — мило. Потому что Марина умеет носить уродливое и делать его милым. Это талант.