Книга Четыре дороги домой, страница 64 – Лебрута алей Ла

Пушистые носки торчат из домашних тапок. Толстые. Шерстяные. Похожи на мохнатых гусениц.

Волосы распущены. Не уложены. Просто — живут своей жизнью. Как Марина. Как всё в этом доме.

Дом пах Рождеством.

Не Новым годом. Рождеством. Европейским. Двадцать пятого декабря, а не седьмого января.

Марина всегда путала. Или не путала — просто жила по своим правилам. «А какая разница? Главное — праздник!»

Корица. Мандарины. Свежеиспечённый хлеб. Яблочный пирог в духовке.

Запахи обволакивали, как одеяло. Как объятие. Как всё тёплое и безопасное, что ищешь всю жизнь и находишь редко.

Ёлка в гостиной — до потолка. Живая. Настоящая. Пахнет лесом, хвоей, детством.

Игрушки на ней — самодельные. Бумажные снежинки, вырезанные девочками. Каждая — уникальна. Каждая — неровная, асимметричная, прекрасная. Раскрашенные шары — акрилом, гуашью, пальцами. Гирлянды из попкорна — они нанизывали сами, нанизывали и ели, нанизывали и ели. Марина говорила: «Должна была быть гирлянда три метра. Получилась метр. Потому что кто-то не мог остановиться».

— Это Саша! — кричала Соня.

— Это ты! — кричала Саша.

— Это вы обе, — смеялась Марина.

На столе — не традиционный Новый год.

Не оливье. Не селёдка под шубой. Не холодец, который никто не ест, но все готовят, потому что так принято.

Марина приготовила карбонару.

Итальянскую пасту. С беконом, яйцами, сыром пармезан. Настоящую. Не из пакета. Не из магазина.

Потому что это моё любимое. И она помнит. Всегда помнит. Что я люблю, что не люблю, когда день рождения, какой размер обуви, что я якобы аллергик на морепродукты (неправда, но я однажды соврал, потому что не хотел устриц).

Салат «Цезарь» с курицей, сухариками, соусом — домашним, не покупным. Марина делает сама, взбивает в блендере, добавляет что-то секретное, не говорит что. «Это магия, Гоша. Если скажу — перестанет работать».

Запечённые овощи — морковь, кабачки, баклажаны, перец. Из духовки. С оливковым маслом, с травами, с солью и любовью.

Тирамису — её фирменный десерт. Лучше, чем в ресторанах на Тверской. Я говорил ей: «Мариш, открой кондитерскую. Разбогатеешь». Она смеялась: «У меня две дочери. Это моя кондитерская. Они съедают всё, что я делаю, быстрее, чем я успеваю вытащить из холодильника».

Мы ели.

Неспешно. Разговаривали. Смеялись.

Девочки рассказывали анекдоты. Детские. Глупые. Про зайцев. Про медведей. Про Вовочку, который сказал учительнице что-то непристойное.

— Папа, знаешь, почему у жирафа длинная шея?

— Почему?

— Потому что голова далеко от туловища!

Хохот. Грохот. Я смеюсь. Марина смеется. Соня смеется над тем, что мы смеёмся. Саша смеется над тем, что Соня смеется.

Круговорот смеха в доме.

После обеда — «Монополия».

Я проиграл.

Специально.

Потому что Соня расстраивается, когда проигрывает. Губы дрожат. Глаза на мокром месте. Готова расплакаться над картонными деньгами.

А Саша торжествует, когда выигрывает. Танцует по комнате. Машет руками. Кричит: «Я королева недвижимости! Я Дональд Трамп в юбке!»

Смотреть на них — счастливых, увлечённых, живых — дороже любой победы.

Потом — двор. Снеговики.

Идея родилась спонтанно.

— Пап, давай слепим снеговика!

— Не просто снеговика, — говорю. — Семью.

И мы лепим.

Папа-снеговик. Самый большой. Три шара, один на другом. Ведро на голове. Морковка-нос. Угольки-глаза. Метла в руке.