Книга Четыре дороги домой, страница 51 – Лебрута алей Ла

— И не ревновали?

— Зачем? Ревность — это когда мало. Когда много — какая ревность? Радуйся, что хоть кто-то приходит.

Логика. Арктическая. Не поспоришь.

— А у тебя как? — спрашивает женщина. — Все знают?

— Нет.

— Не знают?

— Нет.

— То есть ты врёшь?

— Не то чтобы вру...

— Врёшь, — говорит она уверенно. — Москвичи все врут. Привычка такая. Как дышать.

— Я грузин.

— Ещё хуже. Грузины врут красиво. С душой. Поёшь?

— Что?

— Поёшь, спрашиваю? Все грузины поют.

— Немного.

— Спой.

— Что?

— Что-нибудь. Грузинское. Хочу послушать.

Смотрю на неё. Потом — на Иваныча. Оба ждут.

— Сейчас?

— А когда? Завтра тебя медведь заберёт. Пой, пока можешь.

— Куда заберёт?

— Дальше. Куда надо. Он знает.

Встаю.

Откашливаюсь.

Пою.

«Сулико» — песню, которую пел ещё дед, и отец, и я сам — на свадьбах, на похоронах, на всех событиях, которые требовали чего-то большего, чем слова.

Мой голос — не великий. Не оперный. Обычный голос обычного грузина, который научился петь раньше, чем говорить.

Но здесь, в этой избушке, посреди Арктики, во сне — он звучит... иначе. Чище. Настоящее.

Иваныч слушает — закрыв глаза, покачивая головой.

Женщина слушает — открыв рот.

Собаки за стеной — замолкают.

Даже ветер — стихает.

Заканчиваю.

Тишина.

— Хорошо, — говорит Иваныч наконец. — Очень хорошо. Душевно.

— Спасибо.

— Теперь — спи. Завтра — дорога.

— Какая дорога?

— Увидишь.

Ложусь на шкуры у печки.

Засыпаю — во сне.

Сон во сне.

Рекурсия. Матрёшка. Безумие.

Просыпаюсь — всё ещё во сне — от того, что кто-то тычет меня в бок.

Открываю глаза.

Медведь.

Белый.

Стоит надо мной и тычет носом.

— Уже? — спрашиваю.

Молчит. Разворачивается. Идёт к выходу.

Встаю. Иду за ним.

Иваныч и женщина спят — или делают вид.

Выхожу наружу.

Арктика.

Но — другая.

Северное сияние — огромное, зелёное, пляшет по небу, как пьяный шаман. Звёзды — яркие, крупные, близкие. Снег — голубой в свете луны.

Красиво.

Так красиво, что — больно.

Медведь идёт. Я — за ним.

Через снег, через лёд, через ночь, которая не заканчивается.

Через час — или год — выходим к воде.

Океан.

Чёрный, спокойный, бесконечный. Льдины плавают на поверхности — белые острова в чёрном море.

На одной из льдин — кресло.

Офисное. Кожаное. С колёсиками.

Посреди Арктики.

На льдине.

— Это что? — спрашиваю.

Медведь молчит. Смотрит на кресло. Потом — на меня. Потом — снова на кресло.

— Ты хочешь, чтобы я сел?

Молчит. Но как-то — утвердительно.

Перепрыгиваю на льдину. Сажусь в кресло.

Удобно. Кожа — тёплая, несмотря на мороз. Колёсики — заблокированы.

— И что теперь?

Медведь разворачивается. Уходит.

— Эй! — кричу. — Ты куда?!

Не оборачивается.

Исчезает.

Сижу.

На льдине.

В кресле.

Посреди Северного Ледовитого океана.

Один.

— Отлично, — говорю вслух. — Просто отлично. Лучший сон в моей жизни.

Льдина начинает двигаться.

Медленно, плавно — куда-то. Куда — непонятно. Зачем — тоже.

Проплываю мимо других льдин.

На одной — пингвин.

— Пингвины не живут в Арктике, — говорю ему.

Пингвин смотрит на меня с выражением глубокого презрения. Как будто я — идиот, который не понимает очевидного.

— Это сон, — объясняю. — Логика не работает.

Пингвин кивает. Как будто соглашается.

Проплываю дальше.

На следующей льдине — холодильник.

Открытый.

Внутри — сулугуни.

Тридцать килограммов сулугуни, которые я вёз из Рязани.