Книга Четыре дороги домой, страница 48 – Лебрута алей Ла

— Боишься, — говорит мама мягко. — С детства боишься. Помнишь, как ты плакал, когда мы отвезли тебя к бабушке на лето?

— Мне было шесть.

— Тебе было шесть. Ты плакал три дня. Потому что боялся, что мы не вернёмся. Что бросим тебя. Что выберем — не тебя.

— Это не...

— Это — то. — Папа перебивает. — Ты боишься выбора, потому что боишься быть выбранным. Или — не выбранным. Поэтому ты сам никого не выбираешь. Держишь всех. На всякий случай. Чтобы, если одна уйдёт — остались другие.

Молчу.

Потому что — правда.

Потому что они — правы.

— Но это не работает, — говорит мама. — Чем больше держишь — тем меньше имеешь. Чем больше боишься потерять — тем больше теряешь. Закон жизни.

— Тогда что мне делать?

Они переглядываются — мама и папа. Как переглядывались всегда, когда я задавал вопросы, на которые не хотели отвечать.

— Выбрать, — говорит папа.

— Кого?

— Не кого — что. Выбрать — быть собой. Настоящим. Одним. А когда выберешь себя — выберется и человек. Тот, с кем ты можешь быть этим собой.

— А остальные?

— Остальные — переживут. Люди сильнее, чем ты думаешь. Особенно женщины. Мы их недооцениваем — всю жизнь. Думаем, что защищаем — а на самом деле прячемся за их юбками.

Мама усмехается.

— Твой отец был мудрым человеком, — говорит она. — Иногда. Когда не забывал об этом.

— Я помню, — говорю.

— Тогда — помни дальше. И — выбирай. Пока не поздно.

— А если уже поздно?

— Никогда не поздно, — говорит папа. — Пока ты жив — не поздно. Поздно — это когда умрёшь. И даже тогда — кто знает?

Он берёт газету. Снова начинает читать.

Мама встаёт, убирает чай.

Я сижу.

И понимаю, что это — прощание.

— Мама, — говорю.

— Да?

— Я скучаю.

— Знаю. И мы скучаем. Но — это жизнь. Живые — в одном мире. Мёртвые — в другом. Иногда встречаемся — во снах. Этого достаточно.

— Недостаточно.

— Достаточно. Потому что это — всё, что есть. И надо ценить то, что есть, а не оплакивать то, чего нет.

Она подходит. Целует в лоб. Её губы — тёплые, живые.

— Просыпайся, — говорит. — Утро. Новый день. Новые решения.

— Я не готов.

— Никто не готов. Но все — справляются. И ты — справишься.

Мир начинает таять — как снег, как лёд, как всё временное.

Дом растворяется.

Родители растворяются.

Тбилиси — растворяется.

И я...

Не просыпаюсь.

Сон продолжается.

Теперь я — на Камчатке.

Тот же берег. Тот же гейзер. Тот же медведь — только без очков, без костра, без чая.

Дикий. Настоящий. Такой, каким я видел его наяву.

Стоит на четырёх лапах. Смотрит.

— Ну? — спрашиваю. — Что теперь?

Молчит.

Не разговаривает — не потому что не хочет, а потому что не нужно. Всё уже сказано. Родителями. Озером. Льдом.

Он просто — смотрит.

И я понимаю: это финал. Этого сна. Этой ночи. Этой главы.

— Спасибо, — говорю.

За что — не знаю.

Может, за правду.

Может, за жёсткость.

Может, за то, что заставил смотреть — туда, куда я боялся.

Медведь фыркает. Поворачивается. Уходит — в лес, в туман, в ту часть мира, куда людям дорога закрыта.

И я остаюсь.

Один.

На берегу.

Под небом, которое светлеет — как будто там, наверху, кто-то решил дать мне ещё один день.

Ещё один шанс.

Ещё одну возможность — выбрать.

Просыпаюсь.

По-настоящему.

Часы на стене — семь утра. Москва за окном — серая, просыпающаяся. Лия спит рядом — тихо, спокойно, отвернувшись к стене.