Книга Четыре дороги домой, страница 47 – Лебрута алей Ла

Лёд подо мной — дрожит. Трещит. Готовится сломаться.

— Я боюсь, — говорю.

— Конечно, боишься. Все боятся. Выбор — это всегда страх. Потому что выбор — это потеря. Выбирая одно, ты теряешь остальное. Навсегда.

— А если я не готов терять?

— Тогда потеряешь всё. Потому что лёд не спрашивает, готов ты или нет. Лёд просто — тает.

Фигуры на льду начинают двигаться.

Лия делает шаг ко мне. Потом останавливается. Качает головой.

Марина — тоже. Шаг. Остановка. Отворачивается.

Айно — стоит неподвижно. Но её глаза — следят за мной. Как всегда.

Этери — идёт. Прямо ко мне. По льду, который трещит под её ногами.

— Гиоргико, — говорит она. — Ты когда вернёшься?

— Скоро.

— Ты всегда говоришь — скоро. А я жду. И сын ждёт. И мама ждёт. Все ждут. А ты — не приходишь.

— Я приеду. Обещаю.

— Ты обещал. Сто раз. Тысячу раз. Обещания — как снежинки. Тают, не долетая.

Она стоит передо мной — близко, так близко, что вижу её глаза. Тёмные, глубокие, как колодец. Как озеро. Как всё, во что можно упасть и не выбраться.

— Выбери, — говорит она. — Хотя бы раз в жизни — выбери.

— Что выбрать?

— Меня. Или — не меня. Но — выбери. Не «потом». Не «скоро». Сейчас.

Лёд трещит громче. Трещина — прямо между нами. Расширяется.

— Я... — начинаю.

И просыпаюсь.

Нет.

Не просыпаюсь.

Сон продолжается — но меняется.

Озеро исчезает. Лес исчезает. Снег исчезает.

Я стою посреди Тбилиси.

Старый город. Узкие улочки, резные балконы, дома, которые наваливаются друг на друга, как пьяные братья. Запах хлеба из тонэ. Звук шарманки откуда-то издалека. Солнце — яркое, летнее, не московское.

Дом.

Мой дом — тот, в котором я вырос. Деревянные ставни, виноград над крыльцом, кошка на подоконнике.

И мама.

Стоит у двери. Смотрит на меня.

— Гиоргико, — говорит она. — Швило, шемоди (Сын, заходи).

— Мама?

— Заходи, говорю. Что стоишь? Замёрз?

— Ты же... ты умерла. Пятнадцать лет назад.

Она улыбается.

— Во сне никто не умирает, швило. Во сне все живы. Даже те, кого мы забыли. Даже те, кого мы предали. Заходи.

Захожу.

Внутри — как в детстве. Тот же ковёр. Та же люстра. Тот же стол, за которым мы обедали — мама, папа, я.

Папа.

Сидит за столом. Читает газету. Поднимает голову.

— А, — говорит. — Вернулся. Садись.

— Папа...

— Садись, говорю. Поговорим.

Сажусь.

Мама приносит чай — в тех самых стаканах, с теми самыми подстаканниками, которые я помню с детства.

— Я слышал, — говорит папа, — у тебя четыре жены.

— Кто сказал?

— Никто не говорил. Я просто знаю. Я — твой отец. Я знаю всё, что ты делаешь. Даже когда меня нет.

— И что ты думаешь?

Он откладывает газету. Смотрит на меня — долго, внимательно.

— Думаю, что ты — дурак, — говорит наконец. — Как и все мужчины. Как и я был дураком.

— Ты? Ты никогда...

— Никогда? — он усмехается. — Гиоргико, я был мужчиной. Грузином. Живым. Конечно, я... ошибался. Но я никогда не заводил четырёх жён. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что одной — хватало. — Он кивает на маму, которая садится рядом. — Она давала мне всё. Стабильность, лёгкость, тайну, себя. Всё — в одном человеке. Потому что любовь — это не супермаркет, где берёшь с разных полок. Любовь — это один человек, в котором находишь всё.

— А если не находишь?

— Тогда ищешь не там. Или — не умеешь искать. Или — боишься найти.

— Я не боюсь.