Книга Четыре дороги домой, страница 53 – Лебрута алей Ла

Тяжёлая. Мохнатая. Тёплая — несмотря на то, что он полярный, несмотря на лёд, несмотря на снег.

Тёплая.

Как рука друга.

Как рука отца.

Как рука того, кто верит в тебя — даже если ты сам не веришь.

— Спасибо, — говорю.

Молчит.

Но в его молчании — всё.

Понимание.

Прощение.

Надежда.

Он разворачивается. Идёт обратно — к воде, ко льдам, к Арктике, которая ждёт.

Оборачивается.

Смотрит на меня — в последний раз.

И я клянусь — клянусь! — он улыбается.

Медведи не улыбаются.

Но этот — улыбается.

А потом — исчезает.

Как снег.

Как лёд.

Как всё временное.

И я остаюсь.

В Тбилиси.

Дома.

Один.

Просыпаюсь.

По-настоящему.

Часы — восемь утра.

Лия — уже встала, гремит посудой на кухне.

Москва за окном — серая, обычная.

Но внутри — что-то изменилось.

Что-то — сдвинулось.

Что-то — решило.

Встаю.

Иду на кухню.

Лия оборачивается.

— Проснулся? Кофе?

— Да.

— Как спал?

— Странно.

— Снилось что-то?

— Медведь.

— Опять?

— Другой. Белый. Молчаливый.

Она смотрит на меня. Долго.

— И что он сказал?

— Ничего. Он молчал.

— И ты понял?

— Да.

— Что понял?

Молчу.

Пью кофе.

Смотрю в окно — на серую Москву, которая не моя.

На город, в котором я прожил двадцать пять лет и так и не стал своим.

— Лия, — говорю.

— Да?

— Нам надо поговорить.

Она замирает. Чашка в её руке — останавливается на полпути ко рту.

— Сейчас?

— Сейчас.

— О чём?

— Обо всём.

Она ставит чашку. Садится напротив. Смотрит на меня — глазами, которые видели всё. Которые знают больше, чем говорят. Которые ждали этого разговора — может быть — двадцать пять лет.

— Говори, — говорит она.

И я — говорю.

Впервые за двадцать лет — говорю правду.

Всю правду.

Без «потом».

Без «скоро».

Без «может быть».

Просто — правду.

И белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — молчаливо кивает.

Одобряет.

Наконец-то.

Нет, конечно, я ничего Лие не сказал.

Что я — самоубийца? Камикадзе? Грузин, который разучился ценить жизнь?

Сижу, пью кофе, смотрю на неё — и моделирую в голове разговор, который никогда не случится. Потому что если он случится — случится конец света. Локальный, семейный, с эпицентром на Патриарших прудах.

— Лия, нам надо поговорить. — О чём, Гоги? — О том, что у меня есть ещё три жены.

Пауза.

Длинная.

Очень длинная.

— Сколько? — Три. Ну, кроме тебя. Итого — четыре. — Четыре жены. — Да. — Ты — мусульманин? — Нет. — Мормон? — Нет. — Тогда кто ты, Гоги?! — Грузин. — Грузины не заводят четырёх жён! — Этот — завёл.

И дальше — хаос.

Лия хватает сковородку. Ту самую, чугунную, которой можно убить медведя. Того, который снился. И белого тоже.

— Гоги, я двадцать пять лет... — Знаю. — Двадцать пять лет я варила тебе харчо! — Вкусное харчо. — Двадцать пять лет я ждала тебя из командировок! — Спасибо. — Двадцать пять лет я думала, что ты — нормальный! — Я и есть нормальный. Просто — расширенная версия.

Сковородка летит.

Я уклоняюсь.

Сковородка попадает в стену.

В стене — дыра.

— Лия, успокойся... — Успокойся?! УСПОКОЙСЯ?!

Дальше — на грузинском. Таком грузинском, который я не слышал даже от своей бабушки. А бабушка — не стеснялась.

— Шени дэда... — начинает Лия. — Не надо маму трогать. Мама тут ни при чём. — Шени дэда, шени бэбиа, шени мтэли гвари... (Твою мать, твою бабушку, весь твой род...)

Полный набор.