Книга Спасибочки, страница 6 – Лебрута алей Ла

Буква «И» горела в памяти клеймом.

Игорь.

Кто же ещё — кто ещё мог помнить, кто ещё хранил мой секрет три года, как хранят отравленный нож, дожидаясь идеального момента, чтобы воткнуть его между рёбер и провернуть.

Телефон вибрировал каждые несколько минут — фолловеры хотели знать, что случилось на стриме, кто стоял за дверью, жива ли я, жива ли их Черри, их сладкая девочка в жёлтом платье, их кукла, которая танцует за донаты и целует воздух за пятьсот рублей.

Жива ли я.

Миллион человек волнуется о голограмме, о тени на стене пещеры — помнишь Платона, Майя, помнишь, как смеялась над людьми, которые принимают тени за реальность, а теперь сама стала тенью, сама стала проекцией девушки, которая когда-то существовала.

Даша ушла в четыре утра.

На столе лежала записка: «Позвони, когда решишь перестать убегать. Люблю тебя, дура». Почерк был кривой, прыгающий — так пишут люди, которые плачут, пока выводят буквы.

Я встала с кровати.

Двадцать три года — а тело болело, как будто прожила сто, как будто каждый из этих трёх лет весил десятилетие, как будто ложь имеет физический вес и накапливается в костях, пока однажды не раздавит тебя. Подошла к зеркалу — огромному, в золотой раме, за которое заплатила столько, сколько мама зарабатывает за полгода, — и увидела то, что видела каждое утро: девушку без грима. Чёрные корни под розовой краской. Тёмные круги под глазами. Губы потрескавшиеся, обкусанные.

— Привет, — сказала я отражению. — Давно не виделись.

Отражение молчало — оно было честнее меня.

Три года назад мир был другим.

Не лучше, не хуже — просто другим, миром, где деньги не значили ничего, где счастье измерялось не цифрами на экране, а мокрыми носами щенков, которых удавалось спасти из подвалов. Я помню это чувство — помню, хотя оно кажется невозможным сейчас, — помню, как просыпалась в съёмной комнате с обоями в цветочек и была счастлива просто так, без причины, потому что впереди был день, а в этом дне был вечер, а вечером был «Луч», а в «Луче» был он.

Волонтёрский отряд располагался в подвале старого дома на Таганке.

Пахло там кофе из древней кофеварки, которая хрипела, как старик с бронхитом. Пахло собачьим кормом — в углу всегда стояли мешки для приютов. И чем-то ещё — чем-то тёплым, живым, чему я так и не нашла названия, может быть, это была надежда, может быть, молодость, может быть, любовь, растворённая в воздухе.

На стенах висели плакаты.

«Они не могут говорить, но могут чувствовать». «Одна жизнь — один шанс». «Спаси того, кто не может спасти себя». Диван в углу был продавлен телами сотен волонтёров, которые сидели на нём годами, пили чай из разномастных кружек и говорили о том, как изменить мир.

Я приходила каждый вторник и четверг — после лекций по экономике, которые ненавидела, после семинаров по статистике, на которых засыпала с открытыми глазами.

Садилась за стол, заваленный папками, и разбирала заявки: «Собака на Преображенке, худая, боится людей», «Котёнок в подъезде, глаза гноятся», «Пёс привязан к дереву, хозяева уехали». Каждая заявка — маленькая трагедия. Каждый звонок — шанс превратить её в спасение.

И я чувствовала себя нужной.

Не красивой — это было неважно. Не сексуальной — это слово вообще не существовало в том мире. Просто нужной — как винтик в механизме, без которого ничего не работает.