Книга Спасибочки, страница 11 – Лебрута алей Ла

Не могла дышать — воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым.

— Но... но почему ты никогда не...

— Потому что боялся спугнуть. Ты была такая... хрупкая. Такая настороженная. Я думал — дам тебе время. Подожду, пока ты сама будешь готова. — Горькая улыбка. — Не дождался.

Три года.

Три года мы потеряли — из-за моего страха, из-за Игоря, из-за слов, которые не были сказаны.

— Прости, — прошептала я. — Господи, прости меня.

Он взял мою руку — осторожно, как берут раненую птицу.

— За что?

— За всё. За то, что убежала. За то, что не доверилась. За Cherri Sweet. За всё, чем я стала.

— Чем ты стала? — Он посмотрел на меня — теми же глазами, карими, с золотыми искрами. — Девушкой, которая зарабатывает деньги честным трудом? Которая каждый месяц жертвует в приюты — да, я знаю, анонимные переводы, но суммы совпадают с твоими стримами, я не идиот? Которая три года несла на плечах груз, который сломал бы кого угодно?

— Но я...

— Ты — это ты. — Сжал руку сильнее. — Розовые волосы, жёлтые платья — это костюм. Под ним — та же Майя. Та, которая краснела от комплиментов. Та, которая плакала над каждым спасённым щенком. Та, которую я полюбил.

Слёзы текли по лицу — я даже не пыталась их остановить.

— А Игорь?

Его глаза потемнели.

— Игорь — моя проблема. Не твоя.

— Он хочет пять миллионов.

— Он не получит ни копейки. — Встал, прошёлся по комнате. — Знаешь, что самое смешное? Он думает, что у него есть власть над тобой. Что твой секрет — это оружие. Но секрет — это власть только до тех пор, пока ты его боишься.

— Что ты имеешь в виду?

— Расскажи сама. Всем. Своим подписчикам. Миру. Кто ты, откуда пришла, почему стала Cherri Sweet. — Повернулся ко мне. — Забери у него оружие.

— Но...

— Ты боишься, что они отвернутся? Может быть, некоторые. Но настоящие — останутся. Те, кому важна не картинка, а человек за ней.

Смотрела на него — на этого человека, который три года искал меня, который всё ещё верил в добро, который любил меня, несмотря ни на что.

— Ты сумасшедший, — сказала тихо.

— Знаю. — Улыбнулся — впервые за этот вечер, по-настоящему. — Это семейное.

В ту ночь мы не спали — сидели на продавленном диване, пили кофе из древней кофеварки, говорили обо всём, что не сказали за три года.

Он рассказывал про «Луч» — как отряд вырос, сколько животных спасли, какие люди приходили и уходили.

Я рассказывала про Cherri Sweet — про первый донат, от которого хотелось плакать, про фламинго, которых купила, потому что они были такие нелепые, такие розовые, такие живые в своей глупости. Про Дашу, которая была рядом всё это время. Про одиночество в квартире с люстрой, которая висела над головой, как приговор.

Под утро он заснул — прямо на диване, голова на спинке, рука всё ещё держит мою.

Я смотрела на его лицо — расслабленное, мирное, такое красивое — и думала: вот оно. Вот то, от чего я бежала. Вот то, чего боялась больше всего на свете.

Счастье.

Через три дня я села перед камерой.

Не в жёлтом платье — в обычной футболке. Не с розовыми волосами — смыла краску, осталась с тёмными корнями и выгоревшими концами. Не с идеальным макияжем — с голым лицом, с синяками под глазами, с губами, которые дрожали.

Даша стояла за кадром — держала большой палец вверх.

Максим сидел рядом — вне поля зрения камеры, но я чувствовала его присутствие, его тепло, его веру.