Книга Спасибочки, страница 10 – Лебрута алей Ла

Подвал. Лестница. Дверь с облупившейся краской. Плакат: «Мы спасаем жизни».

— Девушка, выходите?

— Да. Сейчас.

Открыла дверь. Холод ударил в лицо.

Шла, как по минному полю. Толкнула дверь.

Пахло так же — кофе, собачий корм, что-то тёплое.

Плакаты на стенах — новые, но с теми же словами. Диван — продавленный, в шерсти.

За столом сидел человек.

Поднял голову.

Время остановилось.

Максим.

Те же глаза — карие, с золотыми искрами. Те же руки. То же лицо — только морщинка глубже, седина в волосах.

Смотрел, как на призрака.

— Майя?

Голос — такой же. Тёплый, как одеяло.

— Привет, — сказала я.

И заплакала.

Не красиво — громко, некрасиво, как дети, потерявшиеся в толпе. Три года слёз вылились в секунду.

Он встал. Подошёл медленно — как к раненому животному.

— Майя. Ты вернулась.

Обнял — без вопросов, без упрёков. Нежно, как тех щенков.

Плакала у него на груди — пахло им, запахом дома, безопасности.

— Прости, — шептала. — Прости, прости...

— Тише. Ты здесь. Остальное неважно.

Но остальное было важно.

И мне предстояло рассказать всё.

Мы сидели на том самом диване — продавленном, покрытом собачьей шерстью, диване, на котором я сидела сотню раз три года назад и мечтала о том, чтобы он оказался рядом, вот так, близко, чтобы можно было чувствовать тепло его тела, чтобы можно было просто быть — не притворяться, не убегать, не прятаться.

Теперь он был рядом.

И я не знала, с чего начать.

— Три года, — сказал он тихо, глядя на свои руки. — Три года я не понимал, что случилось. Ты была — и вдруг исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.

— Я...

— Я искал тебя. — Поднял глаза. — Везде. Спрашивал волонтёров — никто не знал. Писал в университет — сказали, перевелась на заочное, адрес не дают. Даже детектива нанимал.

— Знаю.

— Откуда?

— Игорь рассказал.

Его лицо изменилось — что-то дрогнуло в глазах.

— Игорь?

— Он... — Голос сорвался. — Он шантажирует меня.

Рассказала всё.

Про тот октябрьский день, когда услышала его голос за дверью. Про то, как стояла и не могла дышать. Про то, как убежала — трусливо, глупо, как последняя идиотка. Про Cherri Sweet — про жёлтые платья и розовые волосы, про донаты и фламинго, про миллионы подписчиков, которые любят голограмму. Про портсигар под диваном. Про записку. Про пять миллионов, которые он требует.

Максим слушал молча.

Когда закончила, долго смотрел в стену — на плакат «Они не могут говорить, но могут чувствовать».

— Почему ты убежала тогда? — спросил наконец. — Из-за того, что Игорь сказал мне про... про твои чувства?

— Да.

— Но почему? — В его голосе было что-то, чего я не понимала. — Почему это заставило тебя бежать?

— Потому что... — Слова застревали в горле. — Потому что ты бы узнал. Узнал, что я... что я люблю тебя. И посмотрел бы на меня по-другому. И всё бы изменилось. И я бы потеряла единственное место, где чувствовала себя человеком.

Он повернулся ко мне — медленно, как во сне.

— Майя.

— Что?

— Ты слышала, что я сказал тогда? После того, как Игорь...

— Нет. Я убежала.

Он закрыл глаза — на секунду, на вечность.

— Я сказал: «Майя — это лучшее, что случилось с „Лучом" за годы. И если она меня любит — это самая прекрасная новость, которую я слышал».

Мир остановился.

— Что?

— Я любил тебя, Майя. Три года назад. Люблю сейчас. Любил каждый день, пока искал тебя по всей Москве, как сумасшедший.