Книга Дело чёрного старика, страница 51 – Андрей Толоков

— Наливай покрепче. Ещё вся ночь впереди. Скоро наверняка на какое-нибудь происшествие вызовут.

Василий разлил чай и включил громче радио. Пробили куранты. Елена и Василий чокнулись стаканами с чаем и пригубили горячий напиток.

— Очень вкусные эти ваши «фаворки». Я правильно назвал? – спросил Василий, уплетая печенье.

— Правильно. Но я их называю как мама – «хруст». Так их называли на юге Польши.

— А вы из Варшавы?

— Нет, Василий. Я родилась в городке Цеханув. Папа, его звали Ян Ковальчик, занимал в конце тридцатых годов какой-то пост в Белостокском воеводстве. Он всегда был чиновником. Образованный, добрый, очень умный человек. В августе тридцать девятого отец вдруг переводится в Познань, а нас, маму, бабушку и меня, отправляет в Вильно к родственникам. Он наверняка знал, что скоро начнётся война. Больше мы папу не видели.

— Погиб? – спросил Василий.

— Да. Только в пятьдесят пятом я узнала, что он возглавлял подполье. В Польше это было очень опасно. Так и случилась. Предали и папу немцы расстреляли.

— А вы как попали в Союз?

Зиновьева долго крутила в руке печенье. Она смотрела на него как на что-то из прошлого. Наверное, вспоминала детство в родной Польше. Семью, доброго надёжного отца, маму, бабушку, Рождество. Это было так давно, в другой жизни.

— В сентябре, когда Красная армия вошла в Литву, нас сразу нашли. Приехали люди, такие строгие, но вежливые. Сказали, что папа в курсе. Он знает, где нас искать. Отвезли сначала в Минск, потом в Москву. Там я закончила школу. Научилась русскому языку.

— А до этого русский не знали?

— Нет, почему? Знала. Но только говорила, писать не умела. Мама часто разговаривала со мной по-русски. Её отец был русским офицером. Но мы это скрывали.

— Почему?

— Тогда в Польше был такой режим, что лучше было быть от России подальше. Такое время настало.

— Странно, – удивился Куприянов. – Я всегда считал польский народ братским.

Зиновьева еле заметно улыбнулась, намекая на наивность собеседника.

— Ты очень многого не знаешь, Василий, – ответила Елена Яновна, – как, собственно и все советские люди. Принято так считать, что мы братские народы. На самом деле всё обстоит гораздо сложнее. Поляки всегда будут видеть в русских врагов и оккупантов. Это в крови. Наши великие полководцы для них тираны и убийцы. Не для всех, конечно, но для многих. Только, Василий, я вам этого не говорила. Надеюсь, вы не будете где-нибудь пересказывать наш разговор.

— Что вы, Елена Яновна. Вы же не хотели меня обидеть? – Куприянов нахмурился.

— Простите, Василий, – Зиновьева положила руку на грудь, – зря я это сказала. Если бы не была уверена, что вы человек серьёзный и надёжный, я бы с вами не откровенничала. Ещё раз простите.

Василий улыбнулся, взял чайник и сказал:

— Я пойду, подогрею. Он уже остыл, – и бросил взгляд на телефон.

— Если позвонят, я скажу, чтобы подождали на линии, – сказала Зиновьева, поняв брошенный взгляд Куприянова.

Василий скоро вернулся с горячим чайником. Из стаканов поднимался лёгкий пар, создавая уютную обстановку в кабинете.

— Мне Подгорный рассказывал, что ваш муж погиб на Украине, – продолжил разговор Куприянов.

— Это правда. Раньше я не могла об этом вспоминать. Запрещала себе даже думать о тех событиях. Но со временем жгучая боль ушла. Досада осталась. Обида на несправедливую долю осталась, а боли в сердце уже нет.