Книга Дело чёрного старика, страница 117 – Андрей Толоков

— … Для того чтобы, – заканчивал свой монолог Богатько, – найти преступников и вернуть похищенное у вас, вам надо более активно сотрудничать со следствием.

— Товарищ майор, – Люба решительно встала со стула, – я всё подробно рассказала следователю ещё тогда, три года назад. Не сочтите за труд, поднимите материалы и всё прочитайте сами. А мне надо идти. У меня работа. Я не хочу тратить время на пустую болтовню. До свиданья, – Пожарская направилась к двери.

— Стойте! – заверещал Богатько. – Я ещё не закончил. Вы обязаны ответить на мои вопросы.

— Я вам на все вопросы ответила. Что вы ещё от меня хотите?

— Значит так!? – майор достал из кармана платок и вытер усыпанный крупными каплями пота лоб. – Хорошо. Будем действовать по-другому. Идите!

Утром Любе принесли повестку из милиции. Она не вчитывалась в содержание, только обратила внимание на номер кабинета и время. Пожарская даже не могла предположить, насколько мстительным и мерзким был Никита. Он не поленился выкопать то самое дело о краже в гримёрке. Найти Лебедеву. Заставить её заново написать заявление. Он прекрасно понимал, что из этого ничего не выйдет, но желание потрепать нервы Пожарской было велико. Это уже потом в его голову закралась мысль, а не приударить ли за этой красоткой. Почему бы и нет. Почему бы не воспользоваться удобными обстоятельствами.

1994 год. 30 июня. 20:47

— Нет, я знал, что он хитрый и продуманный интриган, – прервал рассказ Любы Куприянов. – Но это уже совсем глупо с его стороны.

— Глупо-то оно глупо, но ты бы видел его глаза, когда он вывалил на меня всю эту грязь. Я скажу больше, он даже не скрывал свою корысть.

— Мерзавец! – Василий опять по привычке достал сигарету и стал её тискать в руках.

— Не то слово. Знаешь к чему всё пришло?

— К чему?

1977 год. 21 марта. 10:31

— Вы понимаете, Любовь Владимировна, что это очень серьёзные обвинения, – с довольной, скорее ехидной улыбкой закончил свою тираду Богатько.

— А вам не кажется странным, что Лебедева, спустя столько времени опять пытается меня оболгать? Вы хотя бы об этом её спросили?

— Извините, гражданка Пожарская, это её право, – майор встал, взял стул и подсел близко к Любе. – Я не удивлюсь, что в тот раз, когда она забрала заявление, её просто заставили, запугали. Как вам такой вариант?

— Кто запугал?

— Кто-нибудь из ваших друзей.

— Не городите чушь, товарищ Богатько. Её сумочка нашлась, все деньги были на месте. Есть свидетели.

— Ну конечно. Но и у нас могут появиться свидетели.

— Свидетели чего?

— Того, что на Лебедеву надавили и вынудили отказаться от своих показаний. Забрать заявление. Да! Да! И не смотрите на меня так дерзко. Вы усугубляете своё положение.

— Значит, по-вашему, я должна сейчас заискивать перед вами? Тогда моё положение станет обнадёживающим, так?

— Ну видите, вы всё правильно поняли. А то ведёте себя прямо как баронесса. Разговариваете через губу, дерзите. А я, между прочим, очень даже хороший человек. Я могу вот эту бумажку, – Богатько потряс в руках заявлением Лебедевой, – спустить в унитаз. И всё. Никакого дела нет. Только для этого нужно ваше хорошее… нет, не правильно я выразился. Ваше очень тёплое отношение ко мне. Вы понимаете, о чём я?

Богатько при этих словах подвигался к Любе всё ближе и ближе. Она уже чувствовала его приторный, слащавый запах. Запах пота, смешанный с дешёвым одеколоном. Любе стало противно, она начала задыхаться и от этого запаха, и от негодования, поэтому молчала. Богатько это принял за маленькую победу. «Не говорит нет, значит думает, – решил он. – Надо дожать. Надо действовать наглее». Он поднялся, подошёл к вешалке, достал из кармана пиджака портмоне, и выловив оттуда десятирублёвую купюру, положил её перед Любой.