Книга Игра и грани, страница 96 – Марина Серова

Как все это, черт возьми, могло быть связано с «Факелом»? Логика настойчиво выстраивала зловещие мосты между этими событиями, но доказательства упрямо рассыпались в прах. Я не верила в череду случайных смертей, выпавших на долю людей, так или иначе связанных с клубом. Даже несмотря на то что официальные заключения полиции и скорой помощи настойчиво твердили: ДТП и инсульт.

Я допивала уже четвертую чашку кофе, ощущая, как его горечь смешивается с усталостью, въевшейся в самое нутро. Три предыдущие чашки, выстроившись фарфоровым караулом, стояли на подоконнике — безмолвные свидетели напряженного вечера, проведенного в попытках связать воедино разрозненные нити этого дела. Через несколько минут к этому строю присоединилась и четвертая, а я, чувствуя, как нервная дрожь от переизбытка кофеина начинает пробиваться сквозь апатию, снова подошла к кофемашине. Пора было признать поражение и перейти на арабику с низким содержанием кофеина — капитуляция перед собственным организмом.

Потянувшись за пачкой с заветными зернами мягкой обжарки в тщетной надежде, что напиток получится хоть немного менее крепким и не будет так яростно бить по измотанным нервам, я неловко, спросонья, развернулась и задела локтем открытую полку, уставленную кухонной мелочовкой. Салфетница, пустая изящная винная бутылка, которую я когда-то в порыве сентиментальности приспособила под вазу для полевых цветов, загадочные продуктовые весы — тот самый непонятный и ни разу не использованный по назначению подарок от четы Кирьяновых — все это дружно, с сухим дребезжанием, подпрыгнуло, но осталось стоять на своих местах.

Нет, не все. Среди этого бытового хлама у запыленной салфетницы лежали они. Я не прикасалась к ним много месяцев и, возможно, никогда бы к ним и не прикоснулась, но они — маленькие, легкие, почти невесомые, покрытые бархатистым слоем пыли — не удержали равновесия в ходе учиненного мной мини-землетрясения. Соскользнули с края, словно сорвавшиеся со скалы альпинисты, и, звеня, покатились по кафельному полу.

Мои старые добрые двенадцатигранные кости, что когда-то служили мне последней инстанцией в самых безнадежных тупиках.

Они падали, потом подскакивали, отпрыгивая от плитки с сухим костяным щелчком. Я наблюдала за их хаотичным танцем в резком свете электрической кухонной лампочки. То ли от усталости, то ли от запредельной дозы кофеина в крови мне казалось, что летят и кружатся они удивительно, неестественно медленно. Мои старые гадальные кости — по числовой комбинации на их гранях я когда-то пыталась получать ответы на самые непростые вопросы.

Когда они наконец замерли, я медленно, почти на автомате, достала пачку с кофе, засыпала его в машину и нажала кнопку. Лишь затем бросила взгляд на пол. Две кости лежали неподалеку, прямо передо мной. На верхних гранях красовались числа: 35 и 22. Третья же укатилась куда-то далеко, под диван.

В каком-то ватном, отрешенном тумане я опустилась на колени и слегка отодвинула тяжелый диван. Третья кость лежала, уперевшись в плинтус. Но она не лежала плашмя. Она замерла, стоя на ребре между двумя гранями. И сверху, под углом, были видны сразу два числа: 3 и 4.

Я взяла ее пальцами, холодную и чуть пыльную, подняла две других и аккуратно уложила все три на стол в том самом положении, в котором они остановились. Из-за третьей кости, вставшей на ребро, передо мной оказалось не одно, а два значения. Две числовые комбинации, висящие в неопределенности: