Книга Игра и грани, страница 98 – Марина Серова

Женя прибыла с опозданием, но она все-таки пришла, за что я была ей безмерно благодарна. Я увидела ее на входе: темный силуэт в проеме двери, резко контрастирующий с залитой светом фонарей улицей. Она замерла на пороге, растерянно осматривая полумрак зала, и в этой ее неуверенности было что-то щемящее. Я чуть заметно подняла руку, поймав ее взгляд. Она кивнула, коротко и нервно, и проследовала к моему столику, молча опустилась в кресло напротив, будто силы оставили ее в самый последний момент. Ее пальцы судорожно сжали ремешок сумки, белые костяшки выступили под кожей.

— Могу я рассчитывать, что вы сразу выполните свои обещания? — сказала Женя.

Ее голос был тяжелым и печальным, будто налитым свинцом. Глаза были красными, отчаянно воспаленными, но абсолютно сухими. Она явно много плакала. Но перед тем как прийти, полностью взяла себя в руки. И в этой вымученной собранности было что-то хрупкое и пугающее.

Я достала из сумки подарочный конверт, плотный, туго набитый деньгами. Дома, в последние минуты перед выходом, я судорожно искала, во что упаковать эту сумму так, чтобы она не вызвала подозрений, если вдруг кто-то заметит деньги у Жени. Идея в тот момент показалась вполне логичной. Это был яркий, блестящий конверт с беззаботной надписью «С днем рождения!», который остался у меня с каких-то бородатых времен, возможно был подарен мне Кирьяновыми вместе с продуктовыми весами.

Сейчас же в густом полумраке кальянной, где сиреневый неон ложился на ее бледное лицо траурными бликами, эта упаковка казалась верхом цинизма. Глядя на ее красные, полные слез глаза, на хрупкую, дрожащую от напряжения фигурку, я поняла, что это было глупое и циничное решение.

Я молча протянула конверт через стол, и он лег между нами кричаще-ярким пятном, клеймящим меня и этот момент. Однако Женя, казалось, не обратила на это никакого внимания. Ее взгляд был пуст и практичен. Она быстрым, почти машинальным движением приоткрыла клапан, не глядя провела подушечками пальцев по ребристой поверхности пачки купюр, ощупывая их подлинность и толщину. Затем коротко, почти незаметно кивнула — не мне, а скорее самой себе, констатируя факт. И так же быстро, не глядя, убрала конверт в свою сумку, спрятав его на дне, словно краденое.

Разговор вышел коротким и не очень продуктивным, но я о своем решении не жалела. Это было даже не решение, а нечто более глубинное — простое, почти инстинктивное желание помочь, прошибить ту стену отчаяния, что стояла вокруг Жени. По-настоящему понимание всей ситуации сложилось у меня в тот самый миг, когда я увидела бледного как смерть Гринева. Он не шел — он мчался, спускаясь по лестнице между рядами кресел к телу молодого футболиста. В его глазах читалось не просто горе, а нечто большее — всепоглощающее чувство вины, тяжелой, каменной глыбой легшее на плечи. Мне просто нужно было получить подтверждение своей догадки, и в ту ночь я его получила.

Я вернулась домой глубоко за полночь, но спать совершенно не хотелось. В висках стучало, перед глазами стояло бледное, искаженное маской страдания лицо Гринева. Я чувствовала, что мне не хватает всего одной детали, последнего пазла, который превратит догадку в уверенность. И тогда я полезла в интернет.

Это был долгий, почти гипнотический процесс. После примерно нескольких часов блужданий по цифровым лабиринтам, внимательного, построчного просмотра архивных текстов, старых ссылок и некачественных фотографий я наконец нашла то, что искала.