Книга Запертый сад, страница 44 – Сара Харди

— Это сарыч, – сказала она. – Вы знаете, что они обычно не взлетают раньше девяти? Потому что им надо дождаться, чтобы воздух прогрелся, и тогда они могут оседлать теплые потоки и кружить, парить целые мили.

Он продолжал, не давая себя отвлечь:

— Вы сказали недавно, что любите зиму. Но зима – напоминание о смерти, в то время как это… – Могилы вокруг были усеяны примулами и фиалками, сверкавшими ярче эмали после вечернего дождя. – Я никогда не видел весну в деревне. Мне кажется, нет ничего прекраснее.

— А я смотрю на всю эту девственную юность и вижу только невероятные усилия, которые приходится затрачивать в битве за выживание.

— Но эту битву можно выиграть!

— Ну, некоторым удается.

— Да! – настаивал он.

Ее рука вновь потянулась к горлу. Но тут она словно опомнилась, и лицо ее приняло такое наигранно-веселое выражение, что он не удивился бы повторению давешней речи.

— Здесь летом столько отдыхающих, людей, которые купили «летний домик», а потом они уезжают на зиму, потому что здесь холодно и голо, и мне сразу представляется любовник, который покидает свою возлюбленную, как только она начинает терять очарование – внешнее очарование, конечно.

— Вы так и говорите своим гостям?

— Вы думаете, я нарочно все переворачиваю с ног на голову?

— Не без этого.

Она снова рассмеялась, запрокинув голову, и он ощутил жалкое торжество.

— Но ведь и правда, – сказала она, – лето кто угодно полюбит. Я сама любила когда-то. Считала дни до момента, когда снова станет светлее и теплее. И летом мне казалось иногда: вот оно, совершенство. А теперь – ну я не знаю.

— Невозможно выносить все это совершенство? – подсказал он.

Она снова окинула его этим своим оценивающим взглядом.

— Именно.

— А зимой легче?

— Намного легче, – ответила она, помолчав.

— Но ведь это значит, что зимой мы живем только наполовину. Я понимаю, так безопасней. И видит Бог, нам хочется безопасности. Но мы приходим в мир, чтобы жить полной жизнью, изо всех сил. Иначе мы можем оказаться в чистилище, и страх не даст нам сопротивляться. Мы просто примем свою участь и погрузимся в летаргию.

Он замолчал, испугавшись, что ударился в проповедь. Но нет, в ее глазах вспыхнул вопросительный огонек.

— Мы идем на компромисс, – продолжал он, – придумываем оправдания себе и другим, иногда мы и не можем ничего больше сделать – как те сипухи, о которых вы мне рассказывали. – Он улыбнулся. Но ее лицо оставалось серьезным. – Я думаю, трагедия – это сдаться, съежиться, вместо того чтобы распрямиться, попробовать искать лучшей доли. Искать то, что поможет вырваться из оков.

Она по-прежнему смотрела на него, ждала продолжения. Он хотел ее внимания, но теперь, завладев им, Айвенс чувствовал себя странно неуверенно. Она за этим и пришла на вечернюю службу? Чтобы найти выход из своего личного ада?

— Но трудности, с которыми приходится сталкиваться… – Он замолчал.

В каком только аду не оказываются люди! Разновидности ада бесконечны, и не раз уже, добираясь до конкретных подробностей чужой жизни, он чувствовал, что не может быть тем, чем должен, – слугой Господним. Потому что как, черт возьми, он будет говорить, что смерть – лишь одна сторона истории, когда вокруг столько чудовищных смертей? Поступил бы Христос в соответствии с собственными заповедями, подставил бы нацистам другую щеку? Христос каждый день проповедовал прощение, но, глядя на миссис Тернер, его квартирную хозяйку, парализованную горем, он спрашивал себя, как может она простить пилота того «мессершмитта», что принес мучительную гибель ее единственному обожаемому сыну, сгоревшему заживо где-то над Германией. Такие слова легко прозвучали бы в устах ангелов, а у обычного человека, такого как он, – нет. Иногда ему казалось, что единственное, чего можно достичь на его поприще, – это быть рядом с горюющими.