Книга Порченая, страница 34 – Тала Тоцка

Стены дома толстые как у крепости, но шум ветра все равно проникает внутрь, дробится о мраморную отделку, замирает в хрустале люстр.

Спускаюсь по лестнице, набросив халат, одной рукой держусь за перила. Приступы токсикоза все еще случаются, но благодаря советам Андреа, у меня получается с ними справляться.

Если бы кого-то это интересовало, я бы сказала, что моя беременность протекает неплохо. Но на нее, как и на меня, в этом доме всем наплевать.

Несмотря на то, что уже двенадцать часов дня, шторы на окнах плотно задернуты. Гостиную освещает лишь тусклый свет от неярких бра со старинными абажурами, развешенных на стенах.

Лаура сидит в кресле посреди гостиной, руки сложены на коленях, взгляд упрямо устремлен в яркое пламя камина.

— Здравствуй, бабушка, — обращаюсь к ней. — Я пришла с тобой поговорить.

Она даже не вздрагивает. Только слегка поворачивает голову.

— Здравствуй, Катарина. Говори, я тебя слушаю.

— Я согласна на аборт. Но сначала я хочу исповедаться.

Бабка с удивлением разворачивается.

— С чего вдруг? Ты никогда не была набожной.

А вот здесь главное не перегнуть палку. Бабка чувствует фальшь. Если я начну притворяться, она меня сразу раскусит. И если буду выдумывать что-то, тоже быстро поймет.

Лучшая тактика — говорить правду. Максимально приближенно к действительности. Главное — умалчивать отдельные моменты. Недоговаривать...

— Вы ошибаетесь, — говорю мягко, — мама водила меня в детстве в церковь. Я многое помню. И помню, что аборт это смертный грех.

Бабка садится прямо и смотрит с прищуром.

— Так ты хочешь получить индульгенцию наперед? Не дури, Катарина, ни один священник на это не пойдет. Лети в Швейцарию, исповедуешься, когда вернешься.

— А разве вы не видите, какая погода? Как будто небо восстает против, — произношу немного пафосно.

— Гроза, Катарина, это всего лишь гроза, — отмахивается Лаура, но я вижу, что мои слова задевают в ее душе невидимые струны. И продолжаю давить.

— Три дня бушует «всего лишь гроза». Самолеты не летают. Паромы не ходят. Вся Сицилия замерла.

— Потому что ты затянула время. Уперлась как баран, — ворчливо бубнит бабка. — Ты должна была улететь в Швейцарию сразу же, как только тест показал беременность.

Я приближаюсь, упираюсь руками в кресло. Говорю тихо, но отчетливо:

— А если все действительно против? Если гроза затянется, что тогда? Станет ли вам легче, если окажется, что для аборта будет уже поздно?

Она молчит. В камине трещат дрова.

— Отпустите меня в церковь, — прошу, — я хочу исповедаться. И я полечу куда угодно. Хоть на тот свет.

Лаура сдавливает пальцы. На секунду мне кажется, что она сейчас скажет «нет». Но вместо этого слышится резкий выдох.

— Хорошо. Мы поедем вместе. И охрану возьмешь. Чтобы утром была готова, я тебя ждать не буду.

— Конечно, бабушка.

Я наклоняю голову. В первую очередь для того, чтобы спрятать блеснувшее торжество в глазах.

Лаура медленно откидывается в кресле, пальцы сжимают подлокотники. Она всегда так делает, когда пытается просчитать выгоду.

— И ты обещаешь, что после этого полетишь в Швейцарию?

— Да, бабушка. Я обещаю.

— Ладно, — выдыхает Лаура, — договорились. Я скажу Элене, что ты согласилась.

— Как знаете.

Я не дожидаюсь разрешения уйти, разворачиваюсь и иду наверх. Пусть думает, что победила. Пусть думает, что продолжает меня контролировать.