Книга Порченая, страница 37 – Тала Тоцка

Капелла встречает нас тишиной, со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось. Те же каменные плиты, теплый полумрак, запах ладана. Под сводами пусто за исключением охранников, что встали у выхода. Никто и не подозревает, что здесь намечается нечто важное.

Падре Себастьяно выходит из боковой двери.

— Доброе утро. Сегодня вы готовы, Катарина? — спрашивает он, глядя на меня с добротой.

Я киваю. В голосе ни дрожи, ни капли сомнения.

— Тогда милости прошу, — он открывает дверь в исповедальню, жестом приглашая меня войти.

Дожидается, пока я войду, и плотно прикрывает дверь. Затем сам входит с другой стороны, и я чувствую, что он там не один.

Падре чуть приоткрывает решетку. Я присаживаюсь на скамью, сердце колотится, руки дрожат. Решетка между нами приоткрыта, и в темноте я различаю силуэт мужчины в костюме.

— Синьорина, вы меня слышите? — раздается голос из-за решетки. — Я нотариус, меня зовут Сальваторе Россо. Я был предупрежден о вашей просьбе и составил завещание в соответствии с итальянским законодательством на основании полученных от вас документов. Пожалуйста, постарайтесь прочитать его вслух. Так мы зафиксируем, что вы в здравом уме и полностью осознаете содержание документа.

Он передает мне документ через приоткрытую решетку. Сажусь вполоборота, чтобы снаружи никак нельзя было увидеть даже если внезапно ворваться в исповедальню.

Быстро просматриваю завещание — все так, как мы обсуждали. Передача владения землей на территории Албании в безвозмездное распоряжение епископату Палермо, аннулирование моих прав. Я больше не наследница.

Шепотом прочитываю весь текст завещания, ни разу не споткнувшись. Когда заканчиваю читать, синьор Россо удовлетворенно кивает.

— Теперь подпишите документ, синьорина Липатова.

Падре передает мне ручку, я расписываюсь, а сердце колотится так, будто я совершаю преступление.

— Благодарю, — тихо говорит Россо. — Один экземпляр я заверяю и передаю в епархиальный архив. Второй останется у меня. Копию я так понимаю вам не нужна?

Качаю головой.

— Нет. Пусть остается у вас.

Едва скрипит дверь, мы с падре остаемся вдвоем.

— Тебе нужна еще какая-то помощь? — чуть слышно спрашивает падре Себастьяно.

— Да, отче, мне нужна ваша помощь, — говорю, глядя ему в глаза. — Завтра я должна лететь в Швейцарию на аборт. Но я туда не полечу. Ночью я выберусь из дома и пойду к южной кромке сада. Там, над старой бухтой, есть тропа. Я оставлю свою одежду у края скалы — пусть думают, что я сбросилась с обрыва. Искать меня никто не будет, как только узнают, что земля теперь ваша. Падре, вы поможете мне спрятаться?

Он долго не отвечает. Думает. Потом поворачивается ко мне.

— Да, Катарина, я тебе помогу. Грозы утихают, думаю, я смогу переправить тебя на материк до того, как пойдет первый паром. В три часа в старой бухте тебя будет ждать лодка с новой одеждой. Если выберешься раньше, просто дождись лодку.

Когда выхожу из исповедальни, охранники даже не поворачивают головы в мою сторону. Для них все это лишь обряд, формальность.

— Долго ты сегодня, — хмыкает бабка. Я молчу, а сама мысленно торжествую.

Они вместе с доном и донной Джардино сильно удивятся, когда узнают, что у албанской земли теперь новый хозяин. И разозлятся, когда узнают, что этот хозяин — епископат Палермо.