Книга Ты опоздал, любимый, страница 2 – Юлий Люцифер

Люблю ли я Артёма?

Я закрыла глаза.

Нет.

Но я уважала его. Доверяла ему. Рядом с ним мне не было страшно. После того, через что я прошла, это казалось почти такой же роскошью, как любовь.

Иногда даже большей.

Телефон, лежавший на столике рядом с палеткой теней, коротко завибрировал.

Я потянулась к нему без всякой мысли — машинально, как тянутся к чашке воды, — и увидела незнакомый номер. Сообщение состояло всего из одной строки.

Я внизу. Нам нужно поговорить.

Мир не рухнул. Не качнулся. Не взорвался.

Он просто стал тише.

Так тихо, что я услышала, как в дальнем зале кто-то смеется. Как на кухне хлопнула дверь. Как тонкая серьга задела кожу на шее, когда я повернула голову.

Я перечитала сообщение еще раз.

И еще.

Пальцы похолодели мгновенно — будто внутри у меня открыли окно, и туда вошел февраль. Не мартовский вечер, не теплый ресторан, не безопасное настоящее. Нет. Тот самый февраль трехлетней давности, после которого я очень долго не могла смотреть на себя в зеркало.

Я не сохранила его номер.

Я удалила его номер в ту ночь, когда на полу кухни, среди осколков кружки и собственного унижения, пообещала себе, что больше никогда не позволю одному мужчине делать со мной то, что сделал он.

Но бывают сообщения, которые узнаешь не по цифрам.

По интонации.

По тому, как внезапно начинает болеть там, где, казалось, уже выросла новая кожа.

Я внизу. Нам нужно поговорить.

Не «привет». Не «можно увидеться». Не «пожалуйста».

Все так же. Как раньше. Будто он имеет право появляться из темноты и считать, что мир немедленно должен отозваться на его голос.

Я медленно села на стул перед зеркалом. В отражении мое лицо стало чужим — слишком бледным, слишком неподвижным. Так выглядели женщины в кино перед тем, как услышать приговор, но я знала: это не страх.

Это злость.

Чистая, старая, выстраданная злость, которой я когда-то научилась дышать, чтобы не сдохнуть от любви.

Я открыла переписку. Палец завис над клавиатурой.

Уходи.

Слишком просто.

Нам не о чем говорить.

Слишком честно.

Ты опоздал.

Слишком больно.

Я ничего не отправила.

Вместо этого встала, подошла к окну и чуть отодвинула штору. С высоты второго этажа парковка ресторана была видна почти полностью: черные машины, мокрый асфальт, свет фар, редкие фигуры в пальто. И он.

Я узнала его сразу.

Даже если бы он стоял ко мне спиной. Даже если бы прошло не три года, а тридцать.

Некоторых людей тело узнает быстрее разума.

Он стоял рядом с темной машиной, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на вход. На нем был черный кашемировый шарф, распахнутое пальто, волосы были короче, чем раньше. Он будто стал жестче — черты лица острее, движения спокойнее, фигура собраннее. На расстоянии он выглядел как человек, который научился побеждать.

Только я слишком хорошо знала цену его побед.

Я отдернула штору так резко, будто могла обжечься.

Нет.

Нет, нет, нет.

Не сегодня.

Не в день, когда я почти наконец выбрала нормальную жизнь.

Я схватила телефон и все-таки набрала:

Уезжай.

Ответ пришел мгновенно:

Не уеду.

Сердце ударило так сильно, что я прижала ладонь к груди.

Ненавижу.

Я ненавидела его за то, что даже спустя три года одно короткое сообщение от него способно превратить меня из взрослой женщины обратно в ту, которая ждала под окнами объяснений и готова была простить ему даже собственную смерть.