Книга Тамбовский волк, страница 52 – Виктория Рогозина

Полина вздрогнула, когда где-то сбоку, сквозь шум ветра и городской гул, проскользнул знакомый голос:

— Психолога вызывали?

Она обернулась, спеша стереть со щеки невольно вырвавшиеся слёзы. Пальцы дрогнули у виска, глаза всё ещё блестели, но она попыталась выдавить улыбку:

— Череп?.. А ты…

Полина перевела взгляд на стоявшую в нескольких шагах компанию готов — и вдруг поняла, что он был с ними с самого начала. В чёрной куртке, с потемневшими от лака волосами, которые чуть прикрывали глаза, он действительно сливался с остальными, и узнать его было непросто.

Череп усмехнулся, чуть склонив голову набок:

— Даже не признала. Обидно, Полин.

— Прости, — выдохнула она. — Просто... день такой.

Он не стал допытываться. Только сделал приглашающий жест в сторону, чуть в сторону от шумного Арбата, туда, где уже собирались его друзья.

— Хочешь поговорить?

Полина замерла, будто внутренне споткнулась. Она кивнула — потом тут же покачала головой. Глубоко вдохнула, словно надеялась вдохнуть хоть что-то, кроме этой мутной, тянущей пустоты внутри, и резко выдохнула, всё так же не находя слов.

Череп мягко улыбнулся. В его взгляде не было ни жалости, ни неловкости — только почти спокойное, обволакивающее понимание.

— Мы вот как раз собирались в Филармонию, — сказал он. — Там концерт... один пианист, говорят, безумно талантливый. Победитель международного конкурса, какого-то с заморским названием. Вилья… Вильяэрмоса.

— Ты про Этесатена Альварадо, — вмешалась девушка в синих линзах, стоявшая рядом. — Он как будто и душу, и бурю играет сразу. Пойдём, тебе понравится. Обещаю.

— Ну да, — поддержал Череп. — Это не просто ноты. Это как если бы кто-то играл твои чувства. Даже те, которые ты не умеешь называть.

Полина посмотрела на них. На этих странных, мрачноватых, но неожиданно добрых людей. На Черепа, которого не так давно знала, как соседа Тамбовского волка, с немного ироничным прищуром и неугасающим интересом к человеческим слабостям. И вдруг ощутила... будто гул в груди стал тише.

— Ладно, — кивнула она. — Пойдём.

И шагнула за ними — туда, где в зале с высоким потолком, под куполом света и теней, кто-то готовился заговорить с ней языком клавиш.

Толпа двигалась по улице Фрунзе, сливаясь с вечерним потоком прохожих, рекламных огней и звуков города. Готы, казавшиеся на первый взгляд мрачными и отрешёнными, на деле оказались живыми, внимательными и даже по-своему весёлыми. Кто-то шутил про дирижёров, кто-то спорил о любимых симфониях, кто-то смеялся, вспоминая курьёзы на прошлых концертах.

Череп шагал рядом с Полиной и, вдохновлённо жестикулируя, рассказывал о своих музыкальных увлечениях. Его голос был спокоен, но с той хрипотцой, которая придавала рассказу особую глубину.

— Самое крутое в классике, — говорил он, — что она делает с тобой что-то, даже если ты ничего в ней не понимаешь. Это не про «знать», а про «чувствовать».

Рядом с ним, чуть позади, шел высокий парень с татуировкой анха на шее. Он представился как Анкх — спокойный, сдержанный, будто даже академичный. Он рассказывал Полине о Самарской филармонии, о её истории, об акустике зала, упомянул, что здесь выступали выдающиеся музыканты со всего мира.

— Здесь, — сказал он, указывая на фасад с колоннами, — даже воздух другой. Не городской. Музыкальный.