Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 57 – Татьяна Никольская

Ужин заканчивается. Сельма уезжает с достоинством королевы. Нас с Дениз и Катей размещают в гостевых комнатах на верхнем этаже. Когда я провожаю Катю до двери её комнаты, она останавливается и оборачивается.

— Спасибо, — говорит она неожиданно. И добавляет, глядя куда-то мимо моего плеча: — За возможность. Завтра я не подведу.

Она говорит это не мне, благодетелю. Она говорит это сама себе. И, возможно, тому суровому человеку в библиотеке на первом этаже.

— Я знаю, — отвечаю я. И это правда.

Она заходит в комнату и закрывает дверь. Я остаюсь один в тихом, тёмном коридоре дома моего отца.

Я вернулся в лоно. И привёз с собой вирус. Вирус по имени Катя. И теперь мне с нетерпением, смешанным с животным страхом, хочется посмотреть, как его иммунная система — чугунная воля Кая Озкана — попытается с ним справиться.

Завтра начинается главное сражение. И я, чёрт возьми, не знаю, на чьей стороне хочу оказаться.

Роскошь здесь не кричащая. Она — давящая. Как тяжелый, старинный бархат, которым мне обмотали голову. Он не слепит глаза золотом, а тихо, неуклонно выдавливает из меня воздух, напоминая о моём месте. Вернее, о его полном отсутствии в этой системе координат.

Особняк на Босфоре — не дворец из сказки. Это крепость. Каменные стены толщиной в века, дубовые панели, впитавшие тысячи важных и неважных разговоров, портреты суровых мужчин с усами, чьи глаза, кажется, следят за мной из каждого угла. И тишина. Не мирная, а звенящая, как натянутая струна. Тишина абсолютной власти.

Я вижу, как преображается Дамир, едва переступает порог. Он как будто натягивает на себя второй, невидимый панцирь поверх привычного. Его движения становятся чуть резче, голос — на полтона ниже и суше. Он говорит с отцом, и между ними чувствуется пропасть, наполненная не словами, а десятилетиями молчаливого противостояния. В его глазах, когда он смотрит на отца, нет сыновней нежности. Есть холодное, вынужденное почитание и… боль. Глубокая, давняя, похороненная под тоннами воли, но проглядывающая в малейшем напряжении челюсти. Он снова становится Демиром.

Рядом с его отцом стоит девушка, словно сошедшая с обложки журнала, который никогда не читают, а просто кладут на кофейный столик для красоты. Сельма Ялчин. Элегантность, доведенная до автоматизма. Улыбка — идеальный полукруг, рассчитанный на миллиметр. В её глазах, когда она на меня смотрит, нет ни зависти, ни презрения. Есть профессиональная, безличная оценка. Как смотрят на новый предмет интерьера: «Подходит? Не подходит?». Я для неё — погрешность. Статистическая ошибка на безупречном графике её и Дамирового будущего.

Именно этот взгляд, холодный и отстраненный, становится спичкой, брошенной в бензин моей униженной гордости.

Страх, который сковывал меня с момента объявления о поездке, внезапно испаряется. Остаётся только ярость. Чистая, концентрированная, направленная. Не на Дамира, который привез меня сюда, как диковинного зверька. И не на его отца-скалу. На саму эту ситуацию. На то, что все они — и Дамир, и его отец, и эта фарфоровая кукла — считают, что мир устроен по их правилам. Что люди — это функции, пешки, активы.

За ужином я сижу, ем идеально приготовленные блюда идеально выверенного меню, и слушаю. Слушаю, как Дамир сухо докладывает цифры. Как Дениз, стараясь казаться уверенной, слегка запинается. Как отец задает вопросы, которые звучат как приговоры.