Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 56 – Татьяна Никольская

— Честь познакомиться, господин Озкан. Благодарю за приглашение в ваш дом.

Её русский акцент режет слух в этой комнате, наполненной мягкими турецкими интонациями. Но она говорит уверенно. С достоинством. Отец кивает, изучая её. Его взгляд — не мужской, оценивающий женщину. Это взгляд стратега, оценивающего ресурс. Или угрозу.

— Надеюсь, перелёт был не утомительным, — говорит Сельма, вступая в разговор. Её голос тихий, мелодичный, английский с безупречным оксфордским произношением. — Стамбул в это время года прекрасен.

— Ещё не успела оценить, — отвечает Катя так же на безупречном английском, переводя на неё свой прямой взгляд. — Но вид из вашего дома, действительно, впечатляет.

Это не лесть. Это констатация факта. И в её тоне нет подобострастия, с которым обычно говорят с членами семьи Озкан в этих стенах. Отец замечает это. Я вижу, как в уголке его глаза появляется едва уловимая искорка — не гнева, а интереса. Как к необычной шахматной фигуре, появившейся на доске.

Ужин проходит в небольшой столовой. Интимно, если можно так назвать обед под взглядами портретов суровых предков на стенах. Разговор течёт вяло. Отец спрашивает Дениз о проекте. Она отвечает увлечённо, но сжато, чувствуя давление. Потом он обращается ко мне с вопросами о квартальных цифрах по России. Я выдаю сухие отчёты.

И тогда, в момент затишья, Катя, которая до этого лишь изредка вставляла реплики, обращается к Дениз:

— Ты упомянула об интересной статистике по запросам молодых пар из Москвы на совмещение пляжного отдыха с урбанистическим туризмом. Это как раз то, что мы хотели отразить в гибких пакетах.

Её фраза заставляет всех взглянуть на неё. Она говорит не с отцом, не со мной. Она говорит с Дениз, как с коллегой. На равных. И в её глазах, когда она произносит слова «интересная статистика», «урбанистический туризм», вспыхивает тот самый огонь. Живой, азартный, увлечённый. Она забывает, где находится, забывает про нас. Она говорит о работе, которая её зажигает.

Отец перестает есть. Он смотрит на неё. Не прерывая. Просто слушает.

И я ловлю себя на мысли. Я смотрю на Сельму. Она сидит идеально прямо, её маникюр безупречен, она мягко улыбается, кивает. Она — воплощение того, что от меня ждут. Холодное, выверенное, безопасное совершенство.

А потом я смотрю на Катю. На её оживлённое лицо, на её руки, которые чуть жестикулируют, когда она объясняет что-то Дениз. На ту неподдельную страсть, которую не может скрыть никакая броня. Она несовершенна. Она дерзка. Она — хаос, дикий запах маракуйи посреди стерильного запаха старых денег и сигар.

И это сравнение… оно даже не в пользу невесты. Оно не в её пользу категорически.

Сельма — это картина. Прекрасная, которую можно повесить в гостиной и забыть.

Катя — это… огонь. О который можно обжечься. Который можно потушить. Но который невозможно игнорировать. Который греет даже тогда, когда ты стоишь от него в двух шагах, боясь подойти ближе.

Отец откашлялся.

— Интересный подход, мисс Сокольская, — произносит он. Его голос, как всегда, невыразителен. — Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

Он сказал это не как одобрение. Как вызов. Как проверку на прочность.

Катя встречает его взгляд и кивает.

— Постараюсь, господин Озкан.

В её голосе — та же сталь, что и в моём отце. Только отлитая в другой, более молодой и опасной форме.