Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 59 – Татьяна Никольская

— Интересный подход, мисс Сокольская, — произносит его отец. — Завтра на презентации вы сможете раскрыть его подробнее.

— Постараюсь, господин Озкан, — отвечаю я уверенно.

Кая Озкан больше не заговаривает со мной напрямую, но я чувствую его внимание на себе до конца ужина. Он не отворачивается. Он наблюдает.

Когда все встают из-за стола, он говорит, обращаясь уже ко всем:

— Завтрашняя презентация, мисс Сокольская, будет проходить в конференц-зале в десять утра. Ожидаю увидеть конкретные цифры и расчёты окупаемости. Без романтики.

— Без романтики, господин Озкан, — подтверждаю я. — Только цифры и логика.

Он кивает и выходит. Сельма удаляется следом, бросив на меня последний, нечитаемый взгляд. Дениз хватает меня за руку и шепчет: «Боги, Катя, ты была бесподобна!», её глаза сияют восторгом и гордостью.

Дамир подходит последним. Он останавливается рядом, когда я уже направляюсь к выходу из столовой.

— Завтра, — говорит он тихо, и в его голосе нет привычной повелительной интонации. Есть констатация. — Не подведите.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд.

— Я никогда не подвожу, господин Рудин. Только когда убегаю. А завтра я бежать не собираюсь.

Я поднимаюсь в свою комнату, размером с мою квартиру в Москве. Дверь закрывается. Только тогда я позволяю себе опуститься на край кровати и выдохнуть. Руки трясутся. Всё тело бьёт мелкая дрожь — отпрыск адреналина.

Но на губах играет улыбка. Невесёлая. Победоносная.

Я только что ужинала с падишахом. И не только выжила. Я заставила его слушать.

Завтра — презентация. Война продолжается. Но теперь я знаю — у меня есть своё оружие. И оно работает.

Я больше не стажёрка в его игре. Я игрок. И стол, за которым я играю, становится всё больше.

Воздух в кабинете отца густой от запаха старых книг, дорогой кожи и кубинского табака. Невыкуренная сигара лежит в пепельнице, как забытое оружие. Отец стоит у окна, спиной ко мне, глядя на ночной Босфор, усыпанный огнями кораблей. Он неподвижен, как одна из скал на берегу пролива.

— Ну? — произносит он, не оборачиваясь. — Доволен своим экспериментом?

Он говорит о ней. Всегда сразу к сути. Обо всём остальном — о цифрах, о проекте Дениз — можно поговорить завтра. Главное обозначено за ужином. И теперь требует обсуждения.

— Екатерина компетентна, — отвечаю я, останавливаясь посреди комнаты. — Её идеи имеют право на существование. А её смелость… неординарна.

— Смелость, — повторяет он слово с лёгкой, язвительной протяжностью. Он, наконец, поворачивается. Его лицо в свете настольной лампы кажется вырезанным из окаменелого дерева. — Глупость часто маскируется под смелость, Демир. Особенно у молодых. Особенно у тех, кому нечего терять.

— Она не глупа.

— Я этого и не говорю. Я говорю — умна. Опасно умна для своей же пользы. — Он делает шаг ко мне. — Она — ветер. Сильный, порывистый, свежий. Но ветер непостоянен. Он улетает. Или налетает такой бурей, что ломает всё на своём пути, включая себя. Тебе нужна не буря, сын. Тебе нужна скала. Основание. Как Сельма.

Имя звучит как приговор. Идеально выверенный, логичный, неопровержимый.

— Я не нуждаюсь в основании, выбранном кем-то другим, — рычу я, чувствуя, как старые, детские обиды поднимаются комом в горле.

— Не кем-то! — голос отца впервые за вечер повышается, в нём звенит сталь. — Мной! Твоим отцом! Человеком, который строил это всё, продолжая дело твоего деда, — он машет рукой, вмещая в жест и кабинет, и дом, и всю империю за окном. Чтобы передать тебе! И чтобы ты передал своему сыну! Сельма — дочь моего друга, нашего партнёра. Она умна, воспитана, красива. Она понимает мир, в который входит. Она укрепит союз семей, принесёт стабильность, родит тебе наследников. Это идеальный выбор.