Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 38 – Татьяна Никольская

Я протягиваю руку, мои пальцы хватаются за картон. Но он не отпускает. Мы держим папку с двух сторон. Глупая, унизительная борьба за кусок картона. Я дергаю. Он держит. И наши взгляды, наконец, сталкиваются впрямую.

В его глазах — не гнев. Азарт. Холодное, расчётливое удовольствие от игры. От моей загнанной позы.

— Вы делаете это специально, — вырывается у меня шипение. Я ненавижу, как дрожит мой голос.

— Делаю что? — уголок его рта подрагивает. — Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

— Вы играете! Вы с самого начала…

— С самого начала что? — он перебивает, и его голос становится твёрдым, как сталь. Он отпускает папку так резко, что я чуть не падаю. — Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Удар ниже пояса. От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Сестра? Как он…? Конечно, как он знает. Он знает всё. Я — открытая книга, которую он листает с презрительной усмешкой.

— Это не игра, — звучит слабо, глупо. — Это моя работа. Моя стажировка.

— И прекрасная стажировка, — соглашается он, делая последний, решающий шаг. Теперь он так близко, что я вижу мельчайшие прожилки в его радужках, тень ресниц. Чувствую тепло его тела. — Благодаря моей рекомендации.

Мир рушится окончательно. Не Ассоциация. Не удача. Не мой талант. Он. Он протянул руку в моё будущее и выдернул меня, как пешку, на свою доску. Всё, чего я добилась здесь, всё восхищение Дениз, весь восторг от работы — всё оказывается фальшивкой, частью его плана.

— Зачем? — шепчу я, и в этом одном слове — вся моя растерянность, боль и ярость за эти месяцы.

Его лицо меняется. Маска начальника спадает, обнажая что-то первобытное, неконтролируемое.

— Потому что ты сбежала, — его голос низкий, хриплый, это уже не голос Рудина-директора. Это голос того мужчины из той ночи. — Никто от меня не убегает. Никогда.

Его рука поднимается. Я жду пощечины, толчка. Но его пальцы касаются моей щеки. Прикосновение обжигающее, неожиданно нежное. Парализует. Вся моя сталь, все мои клятвы тают под этим прикосновением, как воск. Я не могу пошевелиться.

— Я не ваша собственность, — собираю я последние остатки мужества.

— Нет? — его шепот плетется по моей коже, как яд. — А чья же?

Задыхаюсь. Его лицо приближается. И в последний миг, перед тем как его губы касаются моих, во мне просыпается не страх. Гнев. Белый, всепоглощающий гнев на него, на себя, на эту несправедливость.

Поцелуй — это захват. Насилие. Наказание. Он жёсткий, властный, лишающий воли. Я должна оттолкнуть. Ударить. Укусить.

Но моё тело… моё предательское тело помнит. Помнит новогоднюю ночь, темноту, жар, его прикосновения. В глубине, под слоями стыда и ненависти, тлеет тот же огонь. И сейчас, от его поцелуя, он вспыхивает с ослепительной, постыдной силой.

Что-то во мне ломается. Сдавленный стон вырывается из моей груди. Мои губы, сначала сжатые в бессильной ярости, начинают отвечать. Неохотно, потом всё отчаяннее. Мои руки, сжимавшие папку, разжимаются. Я слышу, как она падает на пол. Мои пальцы впиваются в его рукав, не чтобы оттолкнуть, а чтобы… удержаться. Потому что земля уходит из-под ног. Потому что в этом поцелуе — вся наша извращённая, отравленная связь: ненависть, которая чувствуется как страсть, унижение, которое на вкус как сладость.