Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 120 – Татьяна Никольская

Я пытаюсь натянуть на лицо подобие улыбки, но мышцы не слушаются. Она права. Я не спал нормально с того дня в парке. Образ не отпускает. Женщина в белом. Коляска. Исчезновение. Он встроился в меня, как вирус, отравляя всё.

— Работа, — отмахиваюсь я, отодвигая от себя папку. — Что привело? Нежданный аудит фонда?

— Ты привёл, — говорит она, подходя ближе к столу. Она не садится. Стоит, как обвинитель. — Я смотрю на тебя и вижу эффективную, мрачную машину. Ты дышишь цифрами, ешь отчёты, спишь с калькулятором под подушкой. Где ты, брат? Где человек, который когда-то смеялся так, что стекла звенели? Который мог сорваться в горы на рассвете просто потому, что захотел?

— Он вырос, — хрипло говорю я. — Он понял, что смех и горы — роскошь. Мир строится на других вещах.

— На каких? На этих? — она резким жестом указывает на всю комнату, на символы моего успеха. — Ты выиграл, Демир! Ты вырвался! У тебя своё дело, свой отель, своя жизнь! Почему ты живёшь в ней, как в камере смертника, отсчитывая дни?

Её слова бьют точно в цель. В ту самую пустоту, которую я сам не могу ничем заполнить. Гнев, старый и знакомый, начинает шевелиться где-то на дне.

— Что ты хочешь услышать, Дениз? Что я счастлив? Я не счастлив. Я — функционален. И это больше, чем у многих.

— Это — ничто! — её голос повышается, в нём слышны слёзы ярости и боли. — Ты выиграл войну с отцом и проиграл сам себе! Ты уничтожил своего внутреннего тюремщика и сам сел на его место! Посмотри на себя!

Она подходит вплотную к столу, упирается в него ладонями.

— И не начинай про неё. Не смей. — Она видит, как я напрягся. — Я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь её до сих пор. Но ответь мне честно, брат, глядя мне в глаза: ты ищешь её для любви? Чтобы сказать, как ты скучал? Чтобы попросить прощения?

Я не могу ответить. Потому что не знаю. Любовь… это слово кажется теперь таким же абстрактным и далёким, как те самые горы.

— Ты ищешь её как доказательство, — выдыхает она, и в её голосе звучит горькая, беспощадная правда. — Как живой трофей. Чтобы подтвердить себе, что твой бунт, твоя боль, всё это дерьмо, через которое ты прошёл, было не зря. Что ты смог. Даже её вернуть. Это не любовь, Демир. Это — мания. Это продолжение войны другими средствами. Пока ты не поймёшь разницу — ты её не найдёшь. А если найдёшь… — она делает паузу, и её глаза становятся тёмными, почти чёрными от серьёзности, — …ты разрушишь. Окончательно. И её. И себя. И всё, к чему прикасается это твоё… желание обладания.

Она говорит то, что я сам боялся себе признать. Но слышать это из её уст — всё равно что сорвать с раны последнюю корку. Больно. Унизительно. И… освобождающе.

— Что же мне делать? — слышу я свой собственный, сломанный голос. Я не планировал это говорить. — Забыть? Как?

— Не забыть. Осознать, — говорит она мягче. Она обходит стол и садится на его край рядом со мной. Берет мою руку в свои. Её ладони тёплые. — Тебе нужно остановиться. Выдохнуть. Услышать что-то кроме биржевых сводок и шепота своих демонов.

— И что, по-твоему, я должен услышать?

— Море, — говорит она просто. — Тебе нужно услышать море, брат.

Я смотрю на неё, не понимая.

— Я не в курортном настроении, Дениз.

— Я не спрашиваю. Я заявляю. Я уже всё организовала. — В её тоне снова звучит непоколебимая решимость. — Через три дня мы летим в Сочи. Не в пятизвёздочный ад с конференц-залами. В тихий, старый пансионат. «Волна». Никакого интернета. Никаких звонков. Только ты, я, воздух и море. На неделю.